Стоило закрыть глаза, как я видел Фрэнки… плачущего, перепачканного кровью матери. Я понял его. Понял, что он сделал. И каждый раз, когда кто-то рассказывал мне свою историю, со мной происходило то же самое.
Я сидела спокойно, отключив воображение, войдя в роль врача, клинициста, отгороженного от пациента белым халатом.
— А у вас, Эл, когда-нибудь возникало желание кого-то убить?
— Такое бывает с каждым, — ответил он, когда наши взгляды встретились.
— С каждым? Вы уверены? Вы действительно так думаете?
— Да.
Это есть в каждом из нас. Абсолютно в каждом.
— И кого же вам хотелось убить?
— У меня нет пистолета, нет вообще ничего… э… опасного. Потому что я не хочу поддаваться импульсу. Стоит лишь представить, как вы что-то делаете, соотнести себя с механизмом действия, и все. Дверь треснула. Это может случиться. Все мерзости, все те отвратительные злодейства, что происходят в мире, начинаются с мысли. Все рождается в голове. Мы не плохие и не хорошие. — Голос его дрожал.
— Даже те, кого считают сумасшедшими, делают то, что делают, не просто так, а по тем или иным причинам.
— И какая же причина стояла за тем, что случилось с Берилл Мэдисон?
Я знала, что мне нужно и как достичь цели. Я мыслила ясно и последовательно. Но приходилось напрячь все силы, чтобы блокировать лезущие в голову картины: черные пятна на стенах, колотые раны на груди, аккуратно расставленные на полке книги, терпеливо ждущие, когда их прочитают.
— Тот, кто это сделал, любил ее.
— Вам не кажется, что он выбрал довольно жестокий способ доказать свою любовь?
— Любовь бывает жестокой.
— Вы любили Берилл?
— Мы были с ней очень похожи.
— Чем?
— Тем, что не попадали в общий ритм. — Он снова опустил голову. — Одинокие, восприимчивые, непонятые. Вот почему она отдалилась от людей, стала такой настороженной, никого к себе не подпускала. Я ничего о ней не знаю… то есть… я хочу сказать, что мне никто о ней не рассказывал. Но я чувствовал, что в ней это есть.
Чувствовал очень остро. Она ценила себя, понимала, кто она такая и чего стоит. Но цена, которую ей пришлось заплатить за то, чтобы быть другой, оказалась слишком высокой. И ее это злило. Оскорбляло. Что случилось, я не знаю. Что-то обидело ее. Ранило. И рана не зажила. Этим она и была мне дорога. Мне хотелось протянуть ей руку, помочь, потому что я знал, что смог бы ее понять.
— Почему же не помогли? Почему не протянули руку?"
"— Так сложилось.
