***
Элеонора
Я сидела, сложив руки на коленях, и силилась не смотреть в сторону довольного бывшего мужа.
— Смотри на меня, сладкая моя девочка, — протянул этот гад и я как дурочка снова повернулась к этому мерзавцу. — Для тебя теперь существую только я. И никто больше.
Блюститель репутации, ехавший с нами в той же карете, устроился напротив, чуть в стороне. Его взгляд был холоден, почти равнодушен, но губы изогнулись в едкой усмешке.
Ему это нравилось.
Он наслаждался зрелищем, как из живого человека делают куклу, как ломают волю.
Дарманн наблюдал с тем хищным спокойствием, с каким следят за процессом умерщвления зверя на арене — не вмешиваясь, не торопясь, не испытывая ни капли жалости.
Я снова выпрямила спину. Я не хотела, чтобы он видел, как мне страшно. Как дрожат пальцы. Как комок подкатывает к горлу. Но он всё равно видел. Они оба видели.
— Не дрожи, Элеонор-ра, — протянул бывший муж, подавшись всем корпусом ко мне, наши колени соприкоснулись. — Скоро ты снова будешь дома. Я о тебе позабочусь.
Слово обожгло. Я едва не содрогнулась. Потому что «домом» он называл ту тюрьму, из которой я чудом сбежала, где мне нельзя было дышать без разрешения, думать — без санкции, жить — без страха.
И блюститель репутации… этот Дарманн.
Вместо того чтобы остановить безумие, он подтверждал правомерность. Спокойно. Добровольно. Почти с удовольствием. Он охотно кивал, когда бывший муж разыгрывал перед ним спектакль, в котором я — глупая, покорная, радостная женщина — «добровольно» возвращаюсь в ад.
Молчаливый соучастник преступления.
Сомневаюсь, что то зелье, которое заставило меня улыбаться и лепетать, как дурочку, вообще законно. Оно подчиняло волю. Натягивало маску благодарной и влюблённой — и я не могла ничего сделать. Не могла сопротивляться.
А ведь я только недавно… начала снова чувствовать своё тело. И тут снова угодила в ловушку, только не тела, а разума!
А Дарманн только усмехался. Наблюдал, как из живого человека делают марионетку. Если он блюститель репутации, то что тогда считается бесчестием?
Я почувствовала, как на глазах проступают слёзы — тонкой пеленой.
Нет, я не позволю. Я не дам им этого удовольствия.
Бывший муж, помешанный на мне мерзавец, продолжал с жадностью рассматривать меня.
— Ты такая непослушная, Элеонора… — довольно протянул он, и его ладонь скользнула по моему колену, задержалась, сжала чуть сильнее, чем позволительно. — Не узнаю тебя. Взгляд такой дерзкий. А знаешь… мне это даже нравится.
