— Прости… Я не хотел, чтобы ты… мучилась… Лучше бы не знала… — срывающимся голосом прошептал генерал.
— Тише… не говори, — я прижала ладонь к его груди, — тише…
Я пыталась рукой остановить кровь, не знала можно ли вытащить проклятое копьё. Целители бежали к нам. Я убирала белоснежные длинные волосы с его лица, а он смотрел на меня.
— Не плачь, Надя. Не плачь. Скажи мне… скажи, как назвали внука. Я ведь так и не увидел его. Пожалуйста, Надя… хоть это скажи…
Я захлебнулась слезами. Склонилась к нему ближе.
— Борисом.
Борисом Александровичем. У Саши родился. Три года назад… Крепенький такой, умненький мальчик. Такой упрямый — прямо как ты…
Он улыбнулся. У него были мокрые ресницы. И слёзы.
Мой генерал плакал. Впервые в жизни.
— А Арина? Как наша дочь? Не успел… я. Хотел погулять на свадьбе…
— Выдала её за Кирилла Лаврентьева. Он служил с Алексеем. Хороший мальчик. Надёжный. Всё ухаживал за Аришей, а она… ты же знаешь, упёртая. Долго не решалась. А потом… полюбила. Хорошая пара. Братья за ней присмотрят.
Он сжал мою руку. Уткнулся в неё щекой, как будто забыв, что ему больно. Что в нём копьё. Что он при смерти.
Подоспел Райнер. Опустился рядом, уже что-то говорил, доставал перевязки, звал второго лекаря. Я не слышала. Не воспринимала. Потому что слышала только его дыхание.
— Расскажи об Анечке и Катюше… Выросли внучки ведь…
— Выросли, Боря. Выросли. Такие красавицы у нас… Умницы. Анечка бросила танцы, стала заниматься дзюдо.
Боря закашлялся, но улыбка набежала на его лицо, хоть ему и было больно.
Он прикрыл глаза, но я осторожно растолкала его. Продолжила, не давая себе сорваться:
— А Катюша… Ездит на соревнования. Последний раз привезла золотую медаль по теннису. Спортивные они у нас. Все — закалённые. С характером.
Его рука коснулась моей щеки.
— Говори, Надя… Не молчи…"
"И я говорила. Захлёбываясь слезами, сквозь судорожное дыхание, сквозь дрожащий голос — всё, всё, что он пропустил. Как росли девочки. Как первый раз пошли в школу. Как Анечка привела домой котёнка, которого прятала под кроватью.
Как Катюше купили собаку.
Я рассказывала, как скучали по нему. Как дети поддерживали меня.
Слова срывались с губ, путались, а я всё говорила. Потому что иначе — сойду с ума. Потому что, если не сейчас, то когда? А вдруг не будет больше шанса.
Его помнят, любят, и не было ни дня, чтобы мы не вспоминали.
А он слушал. Сквозь боль. Держал мою руку и слушал.
Он обнял меня слабо. Я в ответ — крепко, как только могла.
