Несмотря на то что он познакомился с хозяйкой поместья всего несколько дней назад, она ему нравилась, да и постигшей ее судьбы не заслуживала.
Он снова прислушался к себе. Нет, здесь что-то еще. Какое-то глухое недовольство ворочалось внутри, вызывая желание ударить кулаком в стену, не крушить все без разбора, но точно что-то разбить, выпуская наружу негативную энергию. Дверь гостиной открылась, и в комнату вошла Глафира Северцева, мокрая как мышь и прижимающая к уху телефон, в который она что-то быстро и, кажется, виновато говорила.
– Валер, я не могу отсюда уехать, потому что следователь нам это запретил. И да, мы поговорили, хотя, видит бог, не я была инициатором этого разговора. Валера, этого всего бы не было, если бы мы оба с самого начала вели себя так, как положено. Что? Ты правда считаешь, что это я во всем виновата?
В этом месте она наконец заметила, что находится в комнате не одна, и смутилась так сильно, что даже стоящему довольно далеко в нише окна Глебу было видно, как вспыхнул у нее лоб.
Эта женщина легко краснела.
– Прости, мне неудобно сейчас разговаривать, – проговорила она скороговоркой в трубку. – Я не одна. Да и вообще я не уверена, что хочу разговаривать. Для начала мне надо просто подумать."
"Именно в этот момент Глеб вдруг осознал, что является одной из составляющей душащей его злости – стоящая у дверей женщина. Точнее, тот факт, что в ее жизни есть женатый любовник. История с Натальей и ее глупой женской местью, весь этот любовный треугольник были неизбывно пошлыми, а с писательницей Северцевой пошлость не монтировалась совершенно, и это несоответствие царапало Глеба изнутри, вызывая ту самую ярость, происхождение которой он никак не мог сформулировать.
Он сказал себе, что ему нет никакого дела до этой посторонней женщины. Он напомнил себе, что в поместье случилось убийство и, пока он не разберется, что именно произошло, ему самому и его дочери может грозить опасность. Он велел себе немедленно успокоиться и выкинуть из головы всяческие глупости, не имеющие отношения к делу.
Он призвал весь свой здравый смысл, до этого никогда его не подводивший.
Он сделал несколько шагов, очутился у двери, забрал телефон из рук Глафиры, нажал на кнопку отбоя, невзирая на доносившийся оттуда мужской бубнеж, притянул ее к себе и поцеловал. В его руках она издала какой-то невразумительный писк, скорее удивленный, чем напуганный. Глеб Ермолаев не обратил на это ни малейшего внимания.
