А сейчас-то что? Свет горит, тепло, с голоду не помрешь…
– Скажите, а можно вам передать еду? – спросила Ольга. – Здесь плохо кормят, конечно. У вас лицо осунулось.
– Разве? – удивился он.
– Да. Я запомнила, какое у вас раньше было лицо. Теперь совсем другое.
Во всем, что она говорила, как смотрела, было то, что называется не прямотой, а прямодушием. Он понял, что и с ней возможно говорить только так же, без обиняков. Да и времени для обиняков не было.
– Мне все равно, какая еда, я к любой привык, вы не беспокойтесь, – сказал Герман.
– А что лицо… Так это просто меня глупые мысли одолевают. Одолевали.
Глядя на нее, он был уверен, что глупым мыслям его уже не одолеть. Вернее, тому не одолеть, что он условно назвал глупыми мыслями.
– Какие? – с интересом спросила она.
В ее голосе был вот именно живой интерес, а не праздное любопытство.
– Ну, зачем вам про глупые мысли слушать? – улыбнулся Герман.
– Тогда расскажите про умные, – попросила она и тоже улыбнулась.
Глаза ее от улыбки опять подсветились тем же прекрасным огоньком.
Они были странного, неопределимого оттенка. Не серые и не карие, а какое-то чудесное соединение этих трудносоединимых цветов.
– Про умные?
В эту минуту в голове у Германа не было не то что умных – вообще никаких мыслей. Но прежние свои мысли он сразу же вспомнил, ведь она попросила.
Он сказал:
– А, вот что!.. Я не мог вспомнить, кто это говорил, что идеалы всегда соответствуют силе. Вы не знаете?
Она не удивилась такому несвоевременному вопросу.
– Кто-то из немцев, я думаю, – ответила она. – Но мне кажется, что это неправда.
– Почему?"
"Она сказала так, как будто тоже думала об этом давно. Как будто они оба думали об этом одновременно.
– Потому что, мне кажется, идеалы все-таки существуют не для того, чтобы люди их осуществляли, – сказала Ольга. – У создателя идеалов какая-то другая цель, которой мы не знаем. Тогда при чем же здесь наша сила или слабость? Они в этом смысле не имеют значения. Я же смотрю, например, на звезды, и мне радостно, и я могу смотреть на них бесконечно, хотя прекрасно знаю, что никогда не положу их в карман.
Это неправильно? – спросила она.
– Это правильно.
Он не мог отвести глаз от ее лица. У него было такое ощущение, что не в небе, а прямо перед ним оказалась звезда, и он готов был смотреть на нее бесконечно.
Но бесконечность была сейчас для него невозможна. Дверь открылась, и вошел Аверин.
– Ольга Евгеньевна, – сказал он, – вам пора идти.
