Речушка была небольшая, но шустрая, и плыл я против течения. И пороги здесь были такие, что порой приходилось делать остановку и тащить лодку посуху. На двадцать километров такого счастья ушло столько времени, что к намеченной точке, за которой следовал пеший переход, я добрался с наступлением темноты. И еще я потерял немало крови, причем в буквальном смысле, потому как в движении бороться с гнусом было сложней. То рукав между лицом и сеткой приоткроется, то между перчатками и рукавом. А были такие твари, которые умудрялись доставать меня через ткань брюк и свитера, закрывающего горло.
Одно хорошо, после столь неприятного для меня общения с комарами я стал потихоньку привыкать к ним и даже был близок к тому, чтобы перестать обращать внимание на их домогательства.
Собравшись с духом, я оттащил лодку на небольшую возвышенность, огороженную, как частоколом, столетними соснами. После чего подтянул к ней всю свою поклажу. Для начала развел огонь, что сделать было совсем нетрудно.
В комплект армейского пайка входил сухой спирт, а валежника кругом хватало. Костер я развел за большим камнем, так чтобы его не было видно со стороны реки. Мало ли кого могла принести оттуда нелегкая. Недалеко от огня разбил палатку, в комплекте которой имелись все дуги, консоли, планки, нужные для быстрой установки.
Палатка была небольшой, но с неоспоримым достоинством – закрывалась она наглухо, что обещало мне ночь без комариного общества.
На огне я вскипятил воду, бросил туда несколько бульонных кубиков из сухпайка.
Приготовил по уму гречневый концентрат с тушенкой. Чай на ночь – святое дело. Поужинав, с карабином наперевес я обошел по ближнему кругу место своей стоянки. Лес жил своей жизнью. Где-то ухал филин, далеко за холмом одиноко выл волк. Длинный вой, низкий, голос ровный, густой и мощный. Так воют только матерые волки. И мне оставалось надеяться, что это не призыв к ночной охоте на человека. Надежду на это давало мне то, что никто не отзывался на этот вой.
Или члены стаи молча и с почтением слушают вожака, или это волк-одиночка, которому и вовсе не с кем охотиться…
Я вспомнил последнюю для Юрки Стеклова ночь, которую мы провели на кладбище. Он тогда сказал, что не мертвых нужно бояться, а живых. Сейчас бы он, наверное, сказал, что люди страшнее волков… Эх, Юрка, Юрка, из-за тебя весь этот сыр-бор, из-за тебя влез я в эту таежную глухомань. Но ты не думай, брат, я ни о чем не жалею.
