Или моя злость вправила ей мозги и инстинкт самосохранения включил позднее зажигание?
— Тебе обязательно все портить, да? — вдруг оживает эта бледная моль, и зеленые глаза сверкают, словно криптонит. — Снова ворошить прошлое?
— А ты думала расслабить булки и жить королевой?
— Я по крайней мере не питаюсь чужим страхом, — отвечает она с горькой усмешкой.
— Ну вот видишь, как легко мы выяснили, что с голоду я не подохну, потому что в моем распоряжении будет вечный генератор.
Она все-таки надламывается: еда заметно опускает плечи, хоть явно пытается удержать голову ровно и сохранить невозмутимое выражение лица.
Но мы оба знаем, что со мной у нее это никогда не работало, потому что — так уж распорядилась судьба — я, похоже, единственный, на кого не действует эта ее «я-невинная-овечка-магия». Потому что, после смерти брата, я единственный живой свидетель веселого прошлого этой монашки.
Кира поворачивается и медленно, все еще пытаясь сохранить достоинство, плетется к кладбищенским воротам.
А я почему-то смотрю, и смотрю, и смотрю, как выпирающие лопатки чуть не режут тонкую ткань блузки.
И где-то там, в жужжащем улье моих диких ос, наступает полная отрезвляющая тишина.
И я падаю башкой вниз, прямо на острые камни отвращения к самому себе. Потому что это она делает меня таким. Потому что это долбаная Кира-блядь с дотошностью археолога выковыривает и вскрывает мои пороки.
Настроение безнадежно испорчено.
Я бреду к машине, по пути пиная траву, словно она виновница всех моих бед, а на языке вертится вопрос, который я так и не успел задать: «Почему ты не дала мне, Кира? Мало заплатил? Боялась испороть карму трахом с братом своего «любимого»?
Мой психолог уверена, что я просто зациклен на тех дверях в прошлое, которые открыл, но не смог закрыть, хоть у меня на этот счет есть другая теория. Поганая, но жизнеспособная, и я уверен, что как только я разыграю последний аккорд этого похоронного марша, все встанет на свои места, и без всякого контроля над гневом и прочей псевдонаучной херни.
Я хотел трахнуть Киру. Кира решила сыграть ва-банк и не дала себя поиметь, вцепившись пиявкой в более легкую добычу. Поэтому, как только я завершу этот гештальт, меня больше не будут задевать ни ее попытки корчить невинность, ни криптонитовые глаза, ни, блядь-пошло-оно-все, худые лопатки, выпирающие, словно рыбьи плавники.
