Замираю, потому что из тени под немного волнистыми каштановыми волосами выскальзывает острый, словно опасная бритва, профиль: породистый нос, упрямые губы, тяжелая челюсть в небрежной щетине. И тень от ресниц дрожит на скулах какими-то адскими письменами.
Откуда он тут взялся?!
Я отступаю, потому что не готова — и вряд ли когда-нибудь буду готова — ко встрече со своим личным палачом.
И что-то хрустит под подошвой, щелкает, словно замок на клетке с цербером, в которую меня угораздило зайти.
Он поворачивается, прячет руки в карманы модных брюк: длинноногий, тугой, худощавый и рельефный, как чистокровный скакун.
Такой… невыносимо опасный, что я зачем-то перекладываю сумку с бока на живот, и цепляюсь в нее двумя руками.
Габриэль. Будь он проклят.
— Грязнуля, ну надо же. — Он смакует каждый звук унижения, не торопится, наслаждается тем, как слова ядом злости проникают в мое самообладание.
О да, Габриэль всегда мастерски умел унижать людей. С первого раза нащупывал их болевые точки, безошибочно распознавал порог допустимого и всегда — всегда! — переступал его просто так, ради забавы, ради того, чтобы смотреть, как его издевательства превратят человека в ничто.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я на удивление спокойным голосом.
Габриэль приподнимает бровь, чуть подается вперед, раскатывая меня в блин одним своим взглядом. У него такие глаза… Они светло-янтарные, удивительно невыносимо яркие на смуглом лице. Глаза злого ангела.
«Закрой свои поганые глаза!» — орет мое до смерти испуганное подсознание, но я только сильнее стискиваю пальцы на сумке.
— Я здесь на могиле брата, грязнуля, — низким рокотом отвечает он.
Потом целует сложенные указательный и средний пальцы, прикладывает их к забрызганному листьями мрамору и говорит, явно не мне:
— Спи с миром, Раф.
А когда я пробую увеличить расстояние между нами, арканит меня одним единственным словом:
— Стоять.
Господи, если ты слышишь молитвы своей нерадивой дочери, спаси и защити.
Глава третья: Габриэль
Она стоит так близко, что я вижу, как бешено колотится артерия на ее шее.
"
"На белой шее с россыпью мелких родинок, такой тонкой, что я бы запросто свернул ее одной рукой. И вся она какая-то… блядь, нескладная, тощая, как оголодалый воробей.
И взгляд такой же, даром, что глаза огромные, как херовы блюдца: настороженный, словно смотришь на взведенный автоматический арбалет. И ждешь, ждешь, что выстрелит — и ударит в самые печенки.
Грязнуля Кира.
