Я буду вежливой до самого конца, даже если язык отсохнет говорить одно и то же.
— Просто давай попробуем еще раз. Свидание, кино, рестораны, поездки в Париж, — перечисляет он и улыбка надежды превращает его лицо в женскую мечту.
Но не в мою мечту, потому что у моей мечты шрам, как у графа де Пейрака[9] и потому что моя мечта совершенно невыносима и точно не нуждается в том, чтобы скрашивать собой мои сны без сновидений.
Я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы подавить глупую улыбку. Все-таки, не было с ним никакой другой женщины в Праге.
И даже если она была, но не попала в камеры — мне все равно. Мне хочется кричать, что это я ходила за ним тенью и это я читала дракону книгу, пока он не уснул, и еще немножко просто лежала рядом, прислушиваясь к его дыханию.
Но желание улыбаться мгновенно пропадает, потому что в коридоре появляется знакомая высокая фигура и прет на нас с Димой, словно танк."
"Глава тридцать четвертая: Габриэль
Сколько себя помню, я всегда был прагматиком. Эмоции — это как вентиляционная шахта в Звезде смерти.
Щель в безукоризненной обороне, в которую достаточно попасть лишь раз, чтобы превратить Смертельное оружие в большую кучу металлолома.
В конечном итоге, именно эмоции погубили часть моей семьи: из-за них отец пустил в себя пулю, потому что боялся позора, и из-за них Раф полез в огонь. Хоть я до сих пор не понимаю, почему, ведь я ни разу не слышал, чтобы он отзывался о Кире с сопливой любовью. Скорее, как о вещи, которая скрашивает его досуг.
Поэтому, те части сердца, которые отвечают за всякий мусор вроде нежности и жалости, привязанности и жертвенности, я до отказа набил тем, чего было в избытке — безразличием.
Я приказал своим штумовикам залить бетоном каждую дыру в Звезде смерти, и до сегодняшнего дня был уверен, что мой приказ исполнен безупречно.
Но вот я стою в долбаном коридоре, смотрю, как дядя окучивает Киру, как сжимает пальцы на ее воробьиных плечах, и понимаю — кто-то среди моих верных солдат оказался предателем.
Потому что прямо сейчас ревность отыскала дыру в мое сердце и запустила туда кассетную бомбу. Я почти чувствую каждый сантиметр, который преодолевает разрушительная сила, как сокращается расстояние до моей уязвимости, как снаряды разносят на куски мое терпение и самообладание.
Почему, блядь, стоит мне отвернуться, выпустить Киру из поля зрения — рядом с ней тут же появляется какой-то мужик?
Кира смотрит на меня из-за дядиного плеча и в ее глазах плещется страх.
