— Я просто прохожу практику в одном из офисов его компании, — говорю немного нервно, и рука сама тянется за баллончиком со спасительным лекарством. — Мы ездили по работе, ма. Ничего такого, о чем бы тебе стоило волноваться.
— А эти журналисты совсем другое говорят. — Мама кивает в сторону телевизора и теребит край покрывала, явно настраиваясь на серьезный разговор.
Я даже знаю, о чем он будет и как раз собираюсь приготовить подходящие аргументы, но неожиданно стопорюсь. Баллончик жжет ладонь металлической прохладой.
Он всегда со мной: моя поддержка, то, что не дает моему горлу слипнуться в жутких спазмах. Держать его вот так — совершенно привычное дело, за два года доведенное до автоматизма. Мои руки сами знают, когда и откуда его нужно достать. Кажется, это называется «память тела»."
"Но только теперь до меня доходит, что все последние дни я просто его не трогала. Да, я всегда проверяла, чтобы он лежал во внутреннем кармане сумки и всегда был в свободном доступе. Но я не использовала его.
Ни разу. С той самой ночи с Габриэлем и до сегодня, хоть вряд ли наше с ним общение можно назвать спокойно-комфортным.
Как раз наоборот: именно он всегда доводит меня до той критической точки, после которой у меня обычно случаются панические атаки и приступы. Но почему-то я справляюсь с ними без баллончика.
— Габриэль тогда тоже говорил очень странные вещи, — вспоминает она их недавнее общение. — А потом пришла ты — и сказала обратное. Что между вами происходит, Кира?
— Ничего, ма.
Совсем ничего. Просто старые обиды всей семьи Крюгер.
— Может быть, тогда тебе стоит уволиться?
Я хочу сказать, что и сама об этом думаю, но у меня просто не хватает аргументов «за».
Но есть огромный, неуничтожимый ничего аргумент «против» — мне нравится работать в «ТАР». Возможно, я поспешила, думая, что педагогика — мое призвание. Возможно, мне раньше просто не с чем было сравнивать.
А еще… Я за это точно буду гореть в аду, но нужно быть честной с собой: пока я работаю в «ТАР», я могу хоть изредка видеть своего Агрессора.
— Кира, ты же знаешь, как Дима к тебе относится, — ловлю голос мамы. Она деликатно, но настойчиво будет гнуть свою линию, потому что, как любая мать, желает мне только добра, а добро и Дима — это для нее почти синонимы. — Возможно, то, что вы снова вместе, знак?
— Мама, он приехал, потому что ты ему позвонила, — не хочу кривить душой, и сразу выкладываю, что я в курсе их общения у меня за спиной.
