И мои зубы прикусывают ее воробьиные ключицы так сильно, что на коже остаются полумесяцы укуса. Вот так, еще. Я помечу ее всю, не оставлю на коже ни клочка, где бы сохранились чужие прикосновения.
— Еще раз, Кира, — требую я. — Еще раз, по имени.
— Эл! — выкрикивает она, ерзая задницей словно на раскаленной сковороде.
Я закладываю ее ноги себе на колени, тяну вверх до упора, так, что ее распахнутая промежность упирается в мой напряженный под джинсами член. Это, блядь, сводит с ума: видеть, как она подрагивает, непроизвольно трется о шершавую ткань, оставляя на темной джинсовой ткани влажные следы.
Я хочу выдавить триумфальную улыбку, но просто тупо не могу: я весь поглощен этой заразой. Тем, что она умудряется быть и развратной блудницей, и через секунду — густо краснеть, когда вдруг распахивает глаза и видит, куда я смотрю. Пытается отодвинуться, но я крепко держу ее за колени.
— Ты меня хочешь, грязнуля, — шепчу я, наклоняясь, чтобы выпустить струйку воздуха на ее напряженные соски.
Кира выгибается дугой, словно гигантский знак вопроса, и меня простреливает секундный страх: кажется, это слишком даже для нее.
И прямо сейчас хрупкий позвоночник просто лопнет от перегрузки.
— Сколько их было до меня, Кира? — Иррациональный вопрос, но он точит голову червем сомнения. — Хочу знать, сколько раз тебя отыметь, чтобы забыла даже их имена.
Она открывает рот — и не произносит ни звука.
— Не можешь сосчитать?
— Пошел ты, Крюгер, — выплевывает словами столько презрения, что хоть утрись — не сотрешь.
Ну и хер с ней. Второй, десятый, двадцатый — не все ли равно? Мое имя она точно не забудет.
«Ты еще не знаешь, Кира-блядь, но у нас с тобой это всерьез и надолго».
Самое паршивое то, что я никак не могу вернуть себе контроль. Он ускользает от меня в этом криптонитовом взгляде. И я вместе с ним, хоть пытаюсь барахтаться, выплыть из желания трахнуть ее и убить, а потом воскресить и снова трахать.
Опрокидываюсь на нее, жестко задвигаю бедра ей между ног, так, что Кира распахивает глаза и распахивает рот в беззвучном выдохе.
Что, грязнуля, чувствуешь, что хочу тебя, как грешник — прощение? Толкаю ее еще раз, почти уверенный, что после этого молния на джинсах треснет, даря такое необходимое сейчас облегчение. Кира цепляется пальцами мне в плечи, царапает.
Ты мое проклятье, Кира, мой костер и мое спасение. И ты душишь меня, словно змея, а я опускаю руки и отдаюсь на милость, потому что испытываю изощренное удовольствие в том, чтобы принять смерть из твоих рук.
