Благодаря своей впечатляющей внешности и отточенным, почти аристократическим манерам она сумела сколотить немалое состояние, а в обществе появлялась при нарядах и украшениях, которые оценивались в полмиллиона рублей. Подобный капиталец был выстрадан: четырежды ее избивали купеческие жены; дважды из-за ее прелестей стрелялись разоренные купцы; трижды она разбивала семьи, и ни разу на нее не было заведено уголовного дела. Все ограничивалось воспитательной беседой, после которой, недовольно фыркнув, барышня покидала полицейский участок с изяществом крупной рыбы, разорвавшей крупный невод.
Барышню не случайно называли Сипухой: она глотала купцов, словно мышей, даже не поперхнувшись.
Взгляды их встретились. Аристов в глазах мошенницы уловил лишь легкое замешательство, а потом она улыбнулась генералу так, как будто бы он был ее тайный и очень желанный воздыхатель. Григорию Васильевичу ничего более не оставалось, как ответить ей столь же милой улыбкой.
У самого гардероба Аристов заметил высокую девушку с птичьими чертами лица.
И сама она, в роскошном ярком платье, с широкими рукавами-крыльями, напоминала экзотическую птаху, залетевшую случайно на светский праздник. Казалось, что достаточно всего лишь одного взмаха, чтобы она взмыла к светящимся гирляндам.
Аристов плотоядно улыбнулся. Едва ли не всей криминальной полиции она была известна как Мадемуазель Рука. Дело было не только в тонких изящных пальчиках барышни, но и в широких рукавах, куда она искусно припрятывала украденные кошельки.
Мадемуазель Рука являлась воровкой высшей квалификации: имея аристократическую внешность, она никогда не опускалась до обыкновенных дорожных толкучек, а оттачивала свое мастерство на светских приемах и частенько работала во время театральных премьер, где публика была не столь подозрительной, как на воскресных базарах.
Поймать барышню за руку было непросто, она так умело отшвыривала кошельки, что тем самым напоминала факира, вытаскивающего из пустой шляпы перепуганного кролика. Однажды ее удалось схватить за палец одному расторопному полицейскому, переодетому под обыкновенного приказчика, но барышня подняла такой несусветный крик, что прохожие набросились на предполагаемого насильника.
Полицейский орал о законе, твердил о том, что является стражем порядка, а под конец начал взывать к милосердию, но был отпущен разгоряченной толпой лишь после того, когда ему было поломано несколько ребер.
У всего полицейского департамента к воровке была личная обида.
