Аристов крепился, как мог, хотя понимал, что еще пара минут подобного мужества, и он свалится на мокрый пол парной бездыханным.
— Я, братцы, пойду, — смущенно произнес Григорий Васильевич, — уж больно горячо стало.
Его дожидался ковшик с остывшей водой и неряшливый обмылок. Вещей не было. Рядом усердно, с суровым сосредоточенным видом натирал мочало детина лет тридцати.
— Послушайте, любезнейший, — обратился Аристов к мужчине. — Вы, случайно, не заметили, кто подходил к моему месту? А то, знаете ли, неловкость вышла, вещички-то мои пропали.
Чернобородый дядька оторвал взгляд от намыленной мочалки. Хмуро оценил рыхловатую фигуру Григория Васильевича и, мгновенно определив его в мещанское сословие, наставительно произнес:
— Это тебе, мил человек, не со склянками разными возиться. Как-никак в баню пришел. Здесь за своими вещичками в оба глаза приглядывать нужно. — И с унылым видом, как если бы это была нелюбимая работа, принялся натирать мочало.
Чертыхнувшись разок, Аристов побрел в парную. Пар за это время успел уже рассеяться.
В противоположном конце мыленки он заметил контуры двух людей. Они проступали через пар, словно души грешников в преисподней. Присмотревшись, Григорий Васильевич определил, что на этот раз жаром наслаждались другие. Он отметил еще одну странную особенность — вещей поубавилось, на тоненькой веревочке под самым потолком висели пара черных носков и еще что-то кружевное, темно-желтого цвета, напоминающее старушечий пеньюар.
Аристов сел на одну из лавок. Пар сгустился.
Некоторое время глаза привыкали к нему, а когда очертания сделались отчетливыми, он заглянул под лестницу: в обыкновенном банном тазу лежала цветастая косоворотка и брюки; в самом углу мыленки он рассмотрел сброшенные в кучу вещи, среди которых темным пятном выделялись пиджак и толстый свитер. Комбинация была нехитрой: банные воры плескали на раскаленную печь воду, а когда от жары невозможно было усидеть и посетители, кряхтя, покидали парную, они в спешке срывали постиранное белье и прятали его в укромных уголках.
За краденым воры приходили перед самым закрытием: упаковав вещички в чемодан и любезно раскланявшись с банщиками, смиренно удалялись.
Дверь отворилась, и, загораживая узенький проем, в парную вошел толстый человек. Наверняка из-за огромного живота, выпиравшего на аршин, он не видел собственных ног. В руках он держал небольшой стеклянный флакон. Взболтнув его одним движением, толстяк выплеснул содержимое на раскаленные камни.
