После последней нашей встречи… — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — вы ведь тогда едва ли не грозились мне устроить большие неприятности. Про «вывести на чистую воду» помните? Ну входите, что вы застыли в пороге.
Лазовский-старший криво усмехнулся, шагнул в кабинет, тихо прикрыл за собой дверь.
— Простите, — тихо проговорил он. — Был неправ.
Я молча, жестом указал на стул.
Лазовский устроился, положил черный портфель на колени, потер о него ладони, как будто собирался сказать нечто тяжёлое, от чего не отступишь.
— Я к вам… по очень важному делу, — начал он.
Я прищурился.
— Вот как. И по какому же?
Он поднял на меня глаза и вдруг выдал, сказал глухо, почти шёпотом:
— Я… я знаю, кто убил всех этих людей.
В кабинете повисла тишина. Где-то за окном скребся ветром дождь, будто кто-то водил по стеклу костлявым пальцем.
Я наклонился, чуть поддавшись вперёд на стуле, чтобы не спугнуть этот момент.
— Что вы сказали?
— Я знаю убийцу, — всё ещё негромко, но уже более уверенно проговорил посетитель.
— Рассказывайте, — кивнул я одобрительно, стараясь не давить.
Леонтий Прохорович сжал портфель так, что костяшки пальцев побелели. Кожа неприятно скрипнула, но он не замечал. Собирался с духом. И я уже знал — то, что он скажет, перевернёт всё.
Но Лазовский молчал, словно вдруг споткнулся о собственные мысли. Он сидел, наклонившись вперёд, обеими руками теребя пуговицу на пиджаке. Большая коричневая пуговица и так болталась на нитке, как последняя соломинка — ещё миг, и она оторвётся вместе со всей той ложью и болью, что он держал в себе.
Леонтий Прохорович даже не замечал, что делает. Пальцы жили сами по себе: крутили, дёргали, мяли ткань пиджака. Как будто этим жалким движением можно было удержать что-то внутри, чтобы не расползалось.
— Мой… Гриша… он не виноват, — глухо сказал Лазовский, сглатывая ком в горле.
Я удержался, чтобы резко не высказаться. Снова про то же? Но только напряг скулы, сжал губы. Хотелось наорать на него, отругать, и желательно матом, чтобы не мямлил, встряхнуть его за плечи, но я молчал, пока молчал — нельзя испугать, пускай сам решится.
— Давайте по существу, — холодно проговорил я. — С Гришей мы разберемся… Так кто убил всех этих людей? Вы только что сказали, что знаете.
Лазовский снова склонил голову на грудь, взгляд потух, будто кто-то погасил в нём огонь. Его пальцы судорожно теребили пуговицу — и та покачивалась на нитке, словно расшатанная душа."
"— Мне тяжело это говорить… — выдохнул он.
