Потом, как бы невзначай прихватываю сосок, втягиваю губами и, слегка поиграв, смыкаю зубы, не совсем, конечно, но достаточно чувствительно и опасно. Он напрягается и замирает, не дыша на какое-то время, отпускаю, со стоном расслабляется. Держись, мой милый, помни про руки и не бойся, это всего лишь игра! Да, она немного острее обычных ласк, но во мне сегодня ожила какая-то новая сущность, и она желает именно так, а ведь тебе того и надо, чтобы забыться хотя бы на время.
Сейчас забудешься, я уж, постараюсь.
И это только начало! Я сегодня в ударе! Или в дурном угаре? Зацелую, задразню всего, замучаю, утомлю любовью! Воплощу самые смелые мечты!
Странность в том, что не помню, чтобы мечтала о таком, но всё как-то в тему получается: и поцелуи острые, и ласки особенно чувствительных зон, тайных и сокровенных, и не смущайся и не противься, любимый, я же не слепая, вижу, что от всего этого ведёт тебя не по-детски, неотвратимо подходишь к порогу.
Да ты весь — чувствительная, чувственная зона, где ни коснись губами, пальчиками, языком! Реакции твои, сдерживаемые запретами, лишь ярче от них и слаще. Энергия страсти, закупоренной невозможностью свободно вырваться на свободу, копится и вот-вот взорвётся!
Костя на пределе, непросто сохранять руки за головой, не пытаясь хоть немного ими помочь, или наоборот, закрыться, но он ещё верен правилам, только прикрытые пушистыми ресницами глаза, периодически распахивающиеся в нетерпеливом изумлении и снова зажмуривающиеся.
Железные бицепсы, сцепленных на затылке рук, тяжёлое дыхание мощной грудной клетки, расставленные напряжённые ноги, влажность испарины на коже и полная физическая готовность, лишь слегка подрагивающая от моих прикосновений.
— Ай, ай, ай! Негодник! Куда торопимся? — едва касаюсь пальчиком то самой готовности, — нам ещё играть и играть, — слышу протяжное, мучительное,
— Мммм! — большего не дозволено.
— Ну, хорошо, хорошо, — снисхожу, — можешь освободить свою богиню от одежды.
