— Кого вышибали?
— Команду «Дер Каттера».
— Военных? — Дорофеев едва заметно улыбнулся, но продолжил строго: — Мерса, разве вам не рассказывали, что в «вышибалу» положено играть только нижним чинам?
— Мне трудно оправдываться, капитан, поскольку самое интересное я пропустил, — нашелся алхимик. — Но я уверен, что Энди пытался отказаться. Я его немножко знаю.
— Отказываться следовало энергичнее… Бедокур!
Здоровяк высунулся наружу с невинной целью: посмотреть, как грузчики справляются с опасной уксусной емкостью.
Увидев капитана, Чира немедленно сдал назад, но ускользнуть от зоркого взгляда Дорофеева не сумел.
— Мы как раз обсуждали вчерашние события, Бедокур, прошу вас, присоединяйтесь.
Шифбетрибсмейстер вздохнул, подошел ближе и прошамкал:
— Ижвините, капитан, мне тружно шевелить челюштью.
Разрушений у Чиры было куда больше, чем у алхимика. Помимо двух синяков и крупной ссадины Бедокур щеголял свежим шрамом на запястье, разбитыми губами и распухшими костяшками пальцев. Плюс к этому — не очень уверенные движения.
Однако в отличие от Мерсы Чира носил свои знаки с достоинством, был бодр и пребывал в отличном настроении.
— Не хотите рассказать о чем-нибудь?
— Вам дейшвительно интерешно? — прищурился шифбетрибсмейстер.
— Да, — кивнул Базза.
— Вы не поверите, капитан, я впервые вштретил доштойного противника, — с воодушевлением поведал Чира. — Хотя ничего не предвещало вштречи. Вше жнаки говорили, что будет легко.
Дорофеев поджал губы.
— Глыба Штокман окажался наштоящей глыбой.
Выдержал шешть ударов.
— А вы?
— Шоответственно — пять. На шештой Глыбы не хватило.
— Рад за вас.
— Мы не имели права отштупать перед походом, капитан, это плохая примета, — со всей доступной ему серьезностью произнес шифбетрибсмейстер. — Перед Пуштотой нельжя боятьша.
— К Хасине обращались?
— Он ш утра в жамке.
— А где Галилей? — вспомнил Дорофеев.
— Прячется, — хихикнул Бабарский.
— И правильно делает, — проворчал Бедокур. — Это он жатеял «вышибалу».
Попасть на огромную, размером с пастбище, крышу эллинга можно было только одним способом: по металлической пожарной лестнице, скобы которой шестидесятиметровой линеечкой протянулись по западной стене.
Лазать по «пожарке» просто так, не по делу, желающих не находилось, даже мальчишки не рисковали взбираться на невозможную высоту, а потому Квадрига пребывал на крыше в полном одиночестве."
"Он лежал на раскалившемся от солнца металле, но не замечал жара. Он вообще ничего не замечал.
