Откидываю голову и смеюсь.
– Это для аукциона, Господи. Вещи для благотворительного аукциона. У меня полно дорогого барахла, которое дарят всякие бренды, и которое я не ношу.
– Так ты не уходишь?
– А от тебя уйдешь?
Астахов молчит. Делает шаг от меня и взгляд отводит. Если бы я так хорошо его не знала, то подумала бы, что он смущен.
– Ладно, я… Черт. Похоже, я свалял дурака. Ты была очень убедительна, когда говорила, что не вернешься.
– Ты причинил мне боль.
Он сутулится. Бросает на меня взгляд из-под отросшей челки.
И тяжело опускается на крышку унитаза, будто ноги его не держат.
– Жора…
– Можешь подойти?
Осторожно ступаю вперед. Он поднимает руки и, обняв за талию, утыкается лицом в мой живот. И молчит. Не обещая, что такого больше не повторится, не извиняясь… Лишь лицом трется. Губами, носом...
– Не могу без тебя.
– И не надо.
– Буду стараться как-то подстраивать свой график под твои съемки. Чтобы прилетать. Хоть на пару дней вырываться. Думаю, это получится. Если ты будешь сообщать мне о своих планах заранее.
И отпуска… Их тоже нужно согласовать. Обязательно.
У меня в горле собирается огромный колючий ком. Касаюсь пальцами его жестких, как и он весь, волос. Наклоняюсь, целую в макушку. С языка рвутся слова о том, что нет у меня никаких графиков. Что все… Я выхожу из этого порочного круга. Что теперь я буду сниматься только в тех проектах, которые мне самой будут интересны. Без оглядки на славу или ее отсутствие, без оглядки даже на гонорар. Один фильм в год – более чем достаточно.
И несколько спектаклей. Ровно столько, сколько мне будет в кайф.
Слова рвутся, да. Но я молчу. Боюсь спугнуть тихое счастье от осознания того, что он… Он! Ради меня согласен кроить свою жизнь, меняться, ломать хребет собственным же устоям. И в этом столько любви, столько принятия, что я даже дышать боюсь.
– Хорошо.
– Так ты не уйдешь?
Сколько раз он это спросил за последние десять минут? Обхватываю его лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. Внимательно вглядываюсь в глаза.
А ведь ему было тяжелей – понимаю вдруг. Он же тоже родом из детства. Сиротливого и неприкаянного. Того детства, в котором его оставили мама и папа.
– Конечно, нет. Ведь я думаю о сыне. О сыновьях. Егор-то ко мне привязался. А дед?! Он же не переживет моего ухода, – припоминаю Астахову его же слова.
– Ты смеешься, да? Смешно тебе?
– Ну, а как тут не смеяться? Ты так откровенно давил на жалость.
– Это было так заметно? – Жорка ухмыляется, на что и был расчет.
