Я медленно выдыхаю, сдерживая обиду и жалость к себе. Нет. Не к себе сегодняшней, а к себе, маленькой девочке, которая отчаянно любила папу и своими капризами пыталась добиться от него объятий.
— Можешь с чувством поплакать, — шепчет Адам.
— Тут люди, — едва слышно отвечаю я.
— Ну и что? Тебе с ними в разведку идти? Или ты клятву давала, что не будешь перед ними плакать?
Задумываюсь, а Адам тем временем ловким рывком приподнимает меня и усаживает к себе на колени.
— Что ты делаешь?
Всматривается в глаза и мягко с нежностью улыбается, а у меня сердце сжимается и готово выпустить из себя накопившееся детское отчаяние.
— Ты замечательная. Была, есть и будешь.
— Прекрати… — мой голос предательски дрожит.
— И тебе очень не повезло с отцом.
У меня подбородок и плечи вздрагивают, и в следующую секунду я с рёвом утыкаюсь ему в шею.
Я — замечательная. И я была замечательной даже тогда, когда плевалась кашей и кричала. Я училась жить, и мне в этом помогала только мама, а папа испугался своей слабости перед капризным ребенком.
Адам покачивает меня в теплых объятиях, и моя маленькая Мила ревет от обиды еще громче. Захлебывается в слезах, вцепившись в рубашку, и самозабвенно выплескивает на сурового и молчаливого мужика истерику, которую должна была прожить много лет назад.
Всхлипы затихают. Воротник Адама и его шея мокрые от моих слез. Хочу сползти с его колен на стул, но он заботливо и аккуратно вытирает мои щеки, вглядываясь в глаза:
— Полегчало?
— Наверное.
— Этому я у тебя научился, — серьезно отвечает он.
— Мне надо было Ваню также к себе прижать, когда его накрыло от слюней Конфетки.
Откладывает салфетку и вручает мне чашку с остывшим чаем:
— Любую непонятную ситуацию спасут обнимашки.
Делаю глоток мятного чая, и тихо спрашиваю:
— Ты Ваню любишь?
— Люблю, — тихо отвечает он и не отводит взгляда. — Я его люблю за то, что он есть. И да, это для меня странно, что в маленьком мальчике можно с первого взгляда признать свою кровь.
— И сомнений никаких не было?
— Было недоумение, Мила, — он вздыхает.
— Растерянность. Я не могу сказать, что я осознал себя в роли отца, но Ваня — мой.
— Я себя иногда тоже ловлю на недоумении, — сжимаю в ладонях чашку, — и удивлении, что я мама, а я ведь Ваню родила. И это меня всегда пугает.
— Почему?
— Разве мать может удивляться тому, что она мать?
— Ты меня сейчас ставишь в тупик, как это делает мой водитель своим пространственными размышлениями о жизни.
