Он уже говорит, осознает реальность, и даже в футбол играет. И это я должен был учить его, как пинать мяч на заднем дворе дома, а не какой-то Лёша.
— Я твой папа, — говорю я.
Мила поджимает губы, а Ирина, ее мама, откладывает вилку. Ваня водит крохотным пальчиком по остаткам пюре в тарелке и заявляет:
— Нет, — облизывает палец и роняет голову на грудь молчаливой и испуганной Милы.
Ваня смотрит на меня своими большими глазами и вздыхает:
— Мой папа — космонавт, — и лицо такое невозмутимое и спокойное, что я теряюсь на несколько секунд.
— Он на луне.
— Вань, — начинает Ирина, а он поднимает лицо на Милу и шепчет, — спать.
— Ванюш… — она слабо улыбается.
— Спать, — повторяет Ваня и неуклюже сползает с ее колен.
— Ваня, — говорю я, и Ирина качает головой.
Замолкаю, потому что в ее глазах вижу предостережение. Лучше молчать. Я ни разу не чувствовал себя таким беспомощным и растерянным. В моих фантазиях этот упрямый мальчуган должен был просиять улыбкой, кинуться на шею, а он меня игнорирует и тянет Ирину за рукав:
— Спать, ба.
— Идем, мой хороший, — она встает и следует за Ваней, который, насупившись, кидает на меня недоверчивый взгляд, а потом фыркает.
Фыркает так, как это делает его мать. Один в один. И это меня тоже обескураживает. Сдерживаю в себе порыв схватить его, прижать к себе и убедить, что я тот самый космонавт. Я. Но подозреваю, что это не окончится смехом, улыбками и ласковым шепотом “папа”.
Ирина закрывает дверь, а Мила прячет лицо в руках, облокотившись о стол.
Делает вдох и выдох.
И так несколько раз, а затем шипит, как разъяренная кобра:
— Чтоб тебе пусто было.
А затем опять следует глубокий вдох и выдох. Убирает руки с лица, в тихой ярости всматривается в глаза и встает, подхватив тарелку. Наверное, разобьет о мою голову, но нет. Она шагает к раковине. Моет тарелку, вытирает ее полотенцем, а затем лезет в духовку и через пару минут сидит передо мной с куском шарлотки.
А мне бы разбить кулаки в кровь о стену, как тогда пять лет назад.
Даже не до крови, а до голых костяшек и раскрошенного бетона.
— Ты серьезно? — спрашиваю я, когда она отправляет большой кусок яблочного пирога в рот.
Жует, уничижительно глядя мне в глаза и прихлебывает из кружки чая.
— Я твой папа, — ухмыляется она, повторяя мои слова, и оставляет кружку. — И чего ты ждал?
— Не будь стервой, — хочу разнести кухню, как зверь, которому прищемили хвост.
Она не имела никакого права скрывать от меня моего сына. Дрянь.
