Разведчики делали по несколько затяжек, потом тушили сигареты, через полчаса снова за них хватались, насаживали щуплые окурки на булавки, чтобы не обжечь губы. Постоянно кто-то дежурил на косогоре.
В деревне ничего не менялось, сновали полицаи, бородатые мужики, бабы в платочках. Особого террора к местному населению здесь не наблюдалось. Староверы недолюбливали Советскую власть, к немцам тоже восторга не испытывали, но по большому счету им было плевать на них. Визжали маленькие дети, лезли через забор. Какой-то мелкий шкет вскарабкался на яблоню, тряс ее, сбрасывая недозрелые плоды.
Лаяли и бегали по дворам собаки. Это настораживало красноармейцев, усиливало их беспокойство."
"Часовые, стоявшие у сарая, страдали от безделья, не знали, чем себя занять. Они поймали местную девку, идущую полоскать белье, стали ее щупать. Эта особа не была расположена к ласкам, вырвалась и убежала. Догонять ее полицаи не стали, девица была на любителя.
С приходом сумерек к сараю пожаловал староста, пообщался с часовыми и убыл восвояси.
Прибыл третий часовой, в годах, всем недовольный. Очевидно, он был отправлен сюда для усиления.
Шубин чертыхнулся, но подумал, что с тремя можно справиться.
Бердышу становилось хуже. Надежда на то, что парень оклемается, таяла. Кожа на лице побелела, его тряс озноб, бросало то в жар, то в холод. Товарищи мрачно переглядывались. Никто не знал, что делать.
В походной аптечке нашлись таблетки от температуры. Парень пил их горстями, но легче ему не становилось. Поначалу он храбрился, огрызался на косые взгляды, делал вид, что все нормально.
Но недуг прогрессировал. Возможно, Максим подхватил воспаление легких, которое стремительно развивалось. Или какая-то бактерия попала в организм вместе с болотной тиной. Он сломался, сполз с косогора, свернулся калачиком. Временами на него набрасывался кашель с мокротой. Товарищи с головой укрывали беднягу плащ-палаткой, чтобы не слышали в деревне.
– Все нормально, ребята, – просипел Бердыш, с усилием извлекая из горла слова.
– Полежу немного, оклемаюсь. Не привяжется ко мне эта хворь, не бойтесь.
Оставалась надежда на молодой организм.
Максим лежал, пыша жаром, с мокрым платком на лбу, обводил пространство мутными глазами. Иногда он начинал заговариваться, повышал голос, и друзьям приходилось затыкать ему рот. Потом парень прекратил возиться, то ли заснул, то ли провалился в обморок. Товарищи обложили его листвой, ветками, чтобы как-то согреть.
К наступлению ночи деревня затихла.