Оборвался лес. На восток тянулась ложбина, по ней они и бежали, задыхаясь, надрываясь от кашля. Слева творилась какая-то вакханалия, в небо взмывали осветительные ракеты, строчили пулеметы. Падали снаряды, с корнями вырывали деревья. Справа тоже наблюдался энергичный фейерверк. Советское командование создавало видимость атаки на двух участках фронта.
Люди летели со всех ног, иногда останавливались, чтобы глотнуть воздуха, устремлялись дальше.
Открытый участок остался за спиной, тянулся лес, знакомый, черт возьми! Косорукие осины, пирамиды из поваленных деревьев прочно отпечатались в памяти Шубина. Вереница перелесков, заброшенная траншея, проход через минное поле."
"Сознание куда-то ускользало, но Глеб бежал, берег силы. Мелькали деревья.
Закашлялся, свернувшись крючком, красноармеец Панин.
Шубин схватил его за локоть, потащил дальше. Не время, боец, вот добежим до места, там и кашляй на здоровье.
Он и сам задыхался, сердце выпрыгивало из груди. Серела перед глазами тропка, проход между минными полями. Слева блиндажи и траншеи, справа черный приземистый дот. Люди, которых Глеб выводил из окружения, уже катились со склона, вбегали в березняк, уже наш! Навстречу им бежали люди в советских гимнастерках и шинелях.
Все, достаточно. Он повалился в траву, исходил кашлем, рвотой, потом лежал, таращился в бездонное небо. Оно качалось, накренилось.
Кто-то подошел к нему и опустился рядом. Судя по кряхтению, это был Ленька Пастухов. Потом еще кто-то подбежал, стал исполнять кадриль над бездыханными телами.
– Товарищ старший лейтенант, слава богу, вы все живые! – проорал Малинович.
У Глеба складывалось ощущение, что он немного спятил.
– Мы сделали это, товарищ старший лейтенант, – прохрипел, давясь словами, Пастухов.
«Да, мы это сделали! – проплыла мысль в угасающем сознании. – Пусть не так, не то, но вывели людей, сохранили их бесценные жизни, а дальше будь что будет»."
