— Я… я не могу…
Его глаза с какой-то странной мольбой впились в нее, он сделал попытку, впрочем, не слишком энергичную, вырваться из-под ее тела, но она обхватила руками его бедра и прижалась к нему.
На сей раз она испытает это… как все другие женщины, у которых есть мужья… которых не лишают того, что задумано для них природой…
Саймон слишком поздно осознал, что произошло. Однако ничего поделать не мог: его тело вышло из подчинения, и никакая сила не могла уже остановить извержение страсти.
Закрыв глаза, стиснув зубы, он лежал, чувствуя, как постепенно слабеет напряжение их тел, как ослабевают ее нежные, но такие сильные руки, обнимавшие его.
Она еще не отпускала его из своего лона, и он вдруг с предельной ясностью понял, что она нарочно поступила так. С заранее обдуманным намерением. Специально все подстроила: в то время когда он спал, когда еще не вполне отошел после выпитого вина, когда ослабел от всего этого… от страсти. Да, конечно! Она просто не дала ему возможности излить семя так, как он делал всегда!
Он раскрыл глаза, увидел ее лицо и на нем — он был уверен в этом — торжествующее выражение.
— Как ты могла?.. — тихо проговорил он.
Она не ответила, но он знал — его слова услышаны и поняты, — просто ей нечего сказать теперь, когда она взяла верх над ним.
Он резко освободился из-под ее тела и повторил, на этот раз гораздо громче:
— Как ты посмела? Ты в-ведь з-знала, что я…
Она съежилась на краю кровати, обхватив руками колени, прижавшись к ним грудью. В воспаленном воображении ему казалось, что и эту позу она приняла не без умысла: чтобы не пролилось ни единой капли того, за чем она так охотилась против его воли.
Еще несколько резких движений, и он поднялся с постели и встал возле нее. Потом приоткрыл рот, чтобы произнести осуждающие слова, сказать, что она предала его, что по ее вине он нарушил клятву, данную самому себе… Но ему сдавило горло, язык, казалось, распух до невероятных размеров — и, к своему ужасу, он не смог произнести ни одного слова.
— Т-т-т… — вот все, что вырвалось из его рта.
Дафна со страхом смотрела на него.
— Саймон… — прошептала она.
Ему был невыносим ее взгляд: он ощущал в нем не раскаяние, не беспокойство за него, но просто сострадание к инвалиду, к уроду. Просто жалость, граничащую с брезгливостью. Это было непереносимо.
Боже! Он снова ощутил себя тем семилетним несчастным ребенком, на которого с презрением взирали отцовские глаза, кто не мог, как ни тщился, выговорить ни одного связного слова.
