Во второй комнате мебель из кабинета Павла Егоровича, старинный буфет, книги, книги, даже под Агашиным диваном книги!
Агаша прибрала со стола, поправила скатерть, присела боком и посмотрела на портрет Любочки, висевший прямо против двери."
"…Бабуся Колпакова злобствует, конечно, от вздорности характера, а ведь с кавалером-то и впрямь… неладно. Кто такой? Где пропадает? Почему на глаза не показывается? Надинька говорит — инженер, учёный и вроде надежды подаёт, диссертацию защитил! А на что она нужна, диссертация эта, ежели он только в телефон звонит да письма пишет! Перед Новым годом телеграмму дал, «молнию»! А сам так и не явился, вдвоём праздник встретили.
Чего прячется? От кого? Может, из… сидевших, отведи господь от такого горя! Надинька-то совсем дитя, что она в людях разбирает? Всего двадцать лет на свете живёт, и всё при родителях и при ней, Агаше!.. Был бы жив Павел Егорович, разобрался бы как следует, основательный он был человек, правильный, порядочный! Как без него разобраться, и без Любочки?.
.
Впрочем, рассиживаться некогда.
Агаша поднялась и стала собирать со стола скатерть.
Первым делом в очереди. Какие нынче очереди стали, никакого спасу нету! И морозы крещенские, на улице не больно постоишь. А деваться некуда, приходится стоять. Булочная на углу уже открылась, скоро хлеб привезут, как бы не упустить. Хорошо бы мыла купить, но это уж если повезёт!.
. На рынок сходить, прицениться к сахару и лимонам, уж больно Надинька любит чай с лимоном и с сахаром. И вообще её подкормить бы, она насквозь светится, щёки ввалились совсем, и ножки стали тоненькие-тоненькие. Только чем подкормишь, ничего же нету!..
Вот бы деньги пригодились, которые кавалер-то посылает! Только Агаша не слишком и верила в эти самые деньги. Небось выдумывает девочка, хочет в лучшем виде его изобразить.
Ох, грехи наши тяжкие…
Пока Агаша таким образом раздумывала, Надинька ехала в трамвае. Окна были разукрашены морозом так, что ничего не было видно, только плыли мимо жёлтые огни автомобилей и фонарей. Надиньку покачивало из стороны в сторону, и она напевала себе под нос в такт покачиваниям: «Серёжка, Серёжка, побудь со мной немножко, пойдём мы по тропинке, растают в сердце льдинки».
