Надинька с мамой собирали землянику, а отец притаскивал из дома пледы, самовар и корзину с пирогами, и «три медведя» пировали прямо в роще!
И ещё что-то хорошее играла девчонка, что-то доброе и ласковое, может быть, про ирисы и нарциссы, которые мама очень любила, или про круглого толстого щенка с жёлтым младенческим пузом, которого отец принёс маме в подарок ещё до войны, или про купание в Москве-реке и летний полдень, – Надинька уже не могла разобрать как следует, потому что изо всех сил сдерживалась, чтоб не заплакать.
Она вся сосредоточилась на борьбе с собой и больше не слушала.
…И хорошо! Потому что невыносимо, невозможно слушать, как девчонка на сцене играет на рояле всю прошлую прекрасную жизнь, которой больше никогда не будет…
Аплодировали оглушительно, долго, а тот самый военный даже крикнул «браво», что в консерватории было не принято и считалось не слишком приличным.
Величественная старуха Гнесина посмотрела на него с весёлым удивлением, и военный крикнул ещё раз.
Девчонка на сцене стала вся красная, как помидор, неловко кланялась, как журавль, болтались её косицы.
На сцену выбежала маленькая полная дама в сверкающем чёрном концертном платье, взяла девчонку за руку, притянула к себе, словно стараясь укрыть, защитить и потащила прочь.
– Тамара Ильинична! Одну минуточку! – роскошным баритоном провозгласил ведущий. Дама остановилась возле самого выхода со сцены. Ещё шаг, и они с девчонкой укрылись бы от оваций!
– Тамара Ильинична Икрянникова, – представил ведущий и первым зааплодировал.
Зал подхватил с новой силой. – Педагог, профессор Московской консерватории!
Маленькая дама весело кланялась и всё пыталась утащить ученицу со сцены.
– Вот бы на мастер-класс к Икрянниковой, – проговорил Марк с восторгом. – Вот это сила!.. Но к ней не попасть.
– Почему?
– Все хотят к ней. А у неё сердце.
Григом заканчивалось первое отделение, и Надинька с Миррой решили «пройтись», хотя вылезти с тех мест, где они сидели, было непросто.
Марку очень хотелось, чтоб девицы остались сидеть, никуда бы не ходили, беспокойство не отпускало его всё первое отделение.
А что, если они зайдут в буфет, а у него всего пятьдесят рублей?!
Какой позор, можно даже сказать, крах ожидает его!..
Но девушки в буфет не пошли.
Надинька взяла Мирру под ручку, и они сделали круг по фойе. Марк тащился за ними, словно катерок за буксиром.
– Нет, что ни говори, а музыку я совсем не так люблю, как драматическое искусство, – говорила Мирра, и глаза у неё блестели.
