— Давай, Ведьма, приходи в себя, — прошу её.
Моё «заклинание» работает. Ира открывает глаза, но взгляд ещё совершенно расфокусированный. Беру её за руку, подношу к щеке и трусь щетиной о тыльную сторону ладони, веду носом, вдыхая глубоко в себя въевшийся запах лекарств, мыла и крема для рук. Самый лучший запах, её…
Смотрю, как из уголков глаз снова стекают слёзы. Теперь не истеричные, тихие. Стираю капли пальцем, слизываю соль, чтобы чувствовать ещё и вкус той, что навсегда моя. Переворачиваю, веду по шрамам, начинаю тереть, словно это как-то поможет избавить её от них.
Ира пытается высвободить руку, но я перехватываю крепче, стараясь не причинять боль. Качнув головой, целую побелевшие со временем полосы, как в нашу первую ночь целовал шрамы на её бедре."
"— Я тогда жить не хотела, — хрипло говорит она, отвернув от меня лицо. — Это было отчаяние. Настолько сильное, что я не могла дышать. Мне казалось, я уже умерла, надо лишь уничтожить оболочку, чтобы она никому не досталась. Чтобы меня не растерзали шакалы, называвшие себя моей семьёй.
Когда ты исчез, ничего не осталось. Ты был… Паша, — резко поворачивает голову и смотрит на меня с бесконечной болью в глазах, снова назвав по имени. Сама же нервно смеётся, заметив это. — Ты был всем в тот момент. По-настоящему всем. Надеждой, шансом. Единственным, кто смотрел на меня и не смеялся над увечьями. Ты был глотком свежего воздуха. Я тебе безоговорочно верила. А ты исчез… — всё время облизывает пересохшие губы.
Ухожу за водой.
Возвращаюсь, помогаю ей сесть и вкладываю в ладони стакан. Сам устраиваюсь на полу, прислонившись спиной к стене.
— Потом была пневмония и про беременность узнала. Я ведь тогда могла сделать аборт, представляешь? Врачи настаивали. Говорили, не выношу, ребёнок инвалидом родится. А ребёнок был твой. Я бы ни за что не смогла его убить, как бы сильно я на тебя не злилась. Чтобы сохранить сына, пришлось снова приносить жертву Вселенной. Я пошла на сделку с Асадом. Отдала ему всё. Свою свободу, своё наследство от отца, от родной матери, подписала брачный договор, в котором был страшный пункт о том, что мой сын останется с Юнусовым при разводе.
Какая разница, Паш? Если Егор жив! Правда ведь? — она мелко дрожит, а я боюсь спугнуть эту откровенность.
Сижу, вдавливаясь лопатками в стену, и едва дышу, потому что каждый вдох равносилен битому стеклу, режущему лёгкие. Потому что сердце работает на износ и меня самого трясёт, но я не могу ей это показать.
