Цепляет тебя, да? Даже на солнце есть тёмные пятна.
— Оно мне без надобности, — роняю небрежно.
Кажется, я нашла слабое место, но отчего-то мне совсем не радостно, а до невозможности тоскливо. Его имя… Подаренное мне вместе с сердцем…
Я всё тебе вернула. Ничего себе не оставила.
Проглатывает и не спорит. Но я всё ещё жду ответ на свой вопрос.
— Столько всего хочется сказать… — его глаза мечутся по моему лицу, а мне хочется стереть с себя макияж, который кажется уже неуместным. Не тот случай, не тот мужчина.
Всё не то и не так, как я планировала.
— А мне не хочется слушать, — огрызаюсь рефлекторно. — Давай ближе к делу.
— Торопишься? — его губы кривятся в ухмылке.
— Общество неприятно, — веду плечами, скидывая с себя его взгляды и невидимые прикосновения.
— Моя ведьма, — довольно щурится Ворон и хищно скалится. — Я хочу всё исправить. И вернуть тебя себе.
Если это шутка, то совсем не смешная. Как можно вернуть то, что никогда не принадлежало тебе? То, от чего ты сам отказался?
— Я что, вещь, чтобы меня бросать, а потом возвращать при удобном случае? — выразительно изгибаю бровь.
— Ты — моя любимая женщина… — вроде как с нежностью, но не верю я ему.
Всё равно дёргает от его слов, а сердце сжимается. Оно верит? А я нет! Внутри что-то рвётся и надрывно стонет. Как же больно. Как же жестоко. С трудом запираю эмоции под замок. Нельзя поддаваться слабости. Только не сейчас, я и так слишком уязвима.
— Давно ли? — голос предательски срывается. Сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в кожу.
Физическая боль немного отрезвляет.
— Всегда, — ни тени сомнения, словно правду говорит. Мастерски играет. Станиславский бы поверил, но не я."
"— А, так это была любовь? — нервно смеюсь. — Прости, я сразу и не распознала, — меня все же несёт, и остановиться не получается. — Но знаешь что? Засунь её себе в задницу!
Со всего маху врезаюсь в «стену» между нами и рассыпаюсь на осколки. Внутри всё горит от так и не заживших ран. Мне больно, и я инстинктивно пытаюсь сделать больно тому, кто их мне нанёс.
Хотя бы немного окунуть его в этот ад. Но Ворон остаётся невозмутимым. Ни один мускул не дёргается на его лице. А я горю в агонии.
— У нас отняли слишком много, — тихо продолжает он. — Шестнадцать лет…
— И кто же? — перебиваю, горько усмехаясь. Меньше всего я ждала, что этот мужчина будет искать виноватых в своих грехах.
— Вот, — достаёт из кармана сложенный листок и протягивает мне.
