Он делает ко мне несколько шагов и замирает очень близко. А мне дышать нечем становится.
— Ты правда не понимаешь, Маркиза?
— Если честно, то нет, — отвечаю тихо, ощущая себя потерянной девчонкой, а не взрослой женщиной. — Ты ведёшь себя странно, Бахурин. Делаешь, что вздумается, ничего не объясняешь. Не разговариваешь со мной.
Не целуешь в те моменты близости, что у нас были.
Последнее вслух не произношу. Сама не пойму, злюсь я или вот-вот сейчас расплачусь. Нам нужен разговор. Откровенный. Он нужен мне.
— Злата, я… — огнём во взгляде обжигает меня, открывая заслонку, за которой я вижу, какой бешеный коктейль эмоций плещется в нём. — Я не умею… Давно разучился говорить о чувствах, понимаешь?
Понимаю. Сама когда-то замолчала, подавилась болью расставания и горло сжало на долгих десять лет. Даже не пыталась. А сейчас рвет и саднит, просится наружу, оцарапывает, дерёт с мясом — так хочется кричать о своих ощущениях и чувствах. Хочется. Но дано ли ещё? Надо ли? Тут хоть бы прохрипеть.
— Я же по лезвию хожу. Сяду. На грани был сегодня, чтобы не достать пистолет и не отстрелить ему голову прямо в допросной, а там будь что будет, — сжимает зубы. — Вина подследственного не доказана, у нас презумпция невиновности. Субъективность недопустима и опасна. А я субъективен. Стал таким, когда ты вошла в мой кабинет.
Демид делает шаг назад и отворачивается, запускает пальцы в волосы. От его слов начинает трясти."
"— Я поначалу держался. Осуждал тебя за выбор, думал, что испытываю только страсть.
Желание. Хотел, чтобы было так.
— Что же изменилось? — чувствую, как к горлу подступают слёзы.
Бахурин подходит снова, берёт за затылок, запустив руку в волосы так, что у меня колени подгибаются.
— А ничего, Маркиза, — мои губы начинают гореть под его взглядом. — Целых десять лет прошло, а ничего так и не изменилось. Всё нутро горит, когда ты рядом, а когда не рядом, так вообще огнём дотла.
Когда долго и упорно строишь оболочку, накладывая бетон слой за слоем, когда, заложив последнее окошко, вдруг понимаешь, что душа осталась замурованной, умирает без кислорода и солнечного света.
И вдруг понимаешь, что к лучшему это. Вот так, без неё, без боли.
А потом наступает такой момент, как сейчас, когда оболочка трескается, с шумом и грохотом ломается, осыпаясь, а душа, что уже считалась мёртвой, резко и болезненно распахнув залежалые пыльные крылья, вырывается наружу.
Именно это и происходит с нами сейчас.
