Какой была моя предшественница? Робкой или дерзкой? Может, она своим поведением настроила всех против себя? Как давеча сестренка обмолвилась? “Ты теперь не любимица отца”!
Но это только половина беды! Храмовник. Это кто? Батюшка местный? Я к нему на исповедь ходила раньше?! У таких глаз наметан, они с одного взгляда почуют неладное. А сестрица не упустит момент, судя по всему… только вот выхода нет, идти все одно нужно…
Итак, раз я была любимицей отца, значит, мой мир рухнул с его смертью. Плюс моя болезнь. Поэтому вид у меня должен быть максимально скорбный и отреченный.
Я могу не слышать посторонние разговоры, что называется — находиться наедине со своими горем.
Я не стала ничего отвечать сестре, лишь тяжело поднялась, держась за стол. Опустила голову вниз, разом пряча и взгляд, и лицо от посторонних, и медленно пошла в сторону, куда она, топнув деревянным башмаком, убежала.
Няня тут же меня догнала и проводила в залу напротив. Только мы пересекли небольшой холл, как в нос ударил зловонный запах.
Большое пространство, метров сто квадратных, по моим наблюдениям, но особо разглядывать не ко времени. С опущенной головой, с трудом приноравливаясь к неудобной обуви, я не в силах была внимательно рассмотреть помещение. Выхватила взглядом только общее: большой камин у стены слева, стены, отделанные камнем, а не деревом, как в моей комнате. На правой стене стрельчатые окна, но они не пропускают свет. Каменный пол из огромных булыжников серого цвета.
А посередине комнаты, на широкой лавке, лежит тело, одетое в зеленый бархатный камзол, такие же брюки и белую рубашку с кружевным воротничком.
Лицо мужчины и кисти рук грязно-зеленого цвета с пересекающимися в разных направлениях гнилостной сетью сосудов и с образованием пузырей на коже. А вонь стоит такая, что глаза слезятся! Но мне это и к лучшему. Возле покойника что-то напевно произносит невысокий, с большим брюхом мужчина в коричневой сутане. Язык, на котором он разговаривает, сколько бы я ни прислушивалась — не понимаю.
Ближе к камину, на деревянном стуле с прямой высокой спинкой сидит хрупкая черноволосая женщина, и не отрываясь смотрит на тело почившего.
Рядом с ней — моя сестра, и еще одна девчушка, поменьше ростом. Она всем тельцем прильнула к боку женщины, но та как будто не замечает испуганного ребенка. Женщина полность погружена в свое горе и, кажется, до остальных ей дела нет.
Ближе к двери, спиной ко мне, стоял мужчина в темно-зеленом камзоле, черных брюках и высоких сапогах.