Вот уж не думал, что обычные сторожа у заводских такие шустрые! Хотя, наверно, двести лет постапокалипсиса провели жестокую выбраковку. Менее шустрые просто вымерли как динозавры, а один из выживших расторопных уже направил на меня модернизированный АК и почти выжал слабину спускового крючка…
Сцену нашей маленькой баталии освещали два средневековых фонаря. Закреплены те фонари были на кривых арматуринах, воткнутых в проушины бортов. Ничего особенного: толстые свечи внутри прямоугольных стеклянных колб, подвешенных на коротких цепях.
Я почти успел подняться, но тут же вновь рухнул на пол кузова, при этом осознавая, что вряд ли это поможет, – с такого расстояния очередь по-любому полоснет по мне. Однако другого выхода просто не было…
Но автоматчик не выстрелил. Уже в падении я осознал, что вижу лишь один фонарь. Второй скрыло стремительное черное облако, метнувшееся от левого борта электроцикла прямо в лицо караульного.
Верхняя часть туловища автоматчика просто исчезла. В хилом свете единственного фонаря стояли две камуфлированные штанины, заправленные в короткие сапоги.
По одной из них расползалось темное мокрое пятно. И причина была понятной. Есть страх боли. Есть страх смерти. А есть ужас иррационального, противоестественного, неподвластного разуму ухода из жизни в жизнь иную, по сравнению с которым все адские муки кажутся безобидной страшилкой.
Парня не располовинило невидимое лезвие. Это осм, приподняв голову над бортом, плюнул в автоматчика распыленным облаком черной слюны.
Так рачительная хозяйка, набрав в рот воды, спрыскивает пересохшее белье перед глажкой. Только то, что черной пленкой облепило автоматчика, было отнюдь не водой и даже не чернилами.
Слюна осма, попавшая на фонарь, почти мгновенно растворила металл. На дощатый пол посыпались осколки стекла и несколько полосок металла, на глазах разъедаемого черной субстанцией. А потом рядом с обломками фонаря на дно кузова упали человеческие ноги и то, что было над ними. Черная, пузырящаяся масса, контурами отдаленно напоминающая человека.
Причем еще живого, судя по судорожно сокращающимся конечностям.
– Плохая еда, – прошептал Ург, перелезая через борт. Похоже, громкая речь не была сильной стороной его племени. – Очень плохая еда. Хорошая еда получается, только если слюна попадает в вены. А это как пережаренный стейк. Есть можно, но удовольствия никакого.
«Действительно мудрец, – подумал я, поднимаясь на ноги. – И эстет. В людях разбирается, как мы в стейках».
