– А почему нужно было скрывать, что жена принимает наркотики?
– Да потому, что наркотические бредни всем давно надоели, – Анита Станиславовна досадливо поморщилась, и сперва Селуянов решил было, что она недовольна его тупостью, а потом сообразил, что этой гримаской она выражает свое отношение к тем самым наркотическим бредням. – Мода на наркотики и вдохновленное ими творчество прошла. Если бы стало известно, что Лариса наркоманка, интерес к ее картинам мгновенно потух бы.
– Значит, какой-то интерес все-таки был?
– Очень незначительный, да и тот весь от начала до конца сделан руками Валерия.
До сих пор считалось, что Ларисино видение мира, отраженное в ее полотнах, – это выражение ее оригинальности и нестандартности. На этом можно было играть, это можно было продвигать. Но при условии, что никто – понимаете? никто – никогда не узнал бы, что она принимает наркотики и все ее картины не что иное, как наркотические галлюцинации. Тогда это перестало бы быть интересным и модным.
– Ну хорошо, пусть надо было скрывать от всех, но лечить-то ее можно было? Анонимно, никто и не узнает.
Врачи все-таки соблюдают тайну пациентов.
– Врачи – да, а все остальные? Николай Александрович, вы живете в мире иллюзий. В наше время невозможно сохранить ни одну тайну, уж вам-то это должно быть известно. Не зря же существует пословица: пока знает один – знает один, когда знают двое – знают все.
– В общем, конечно, – не мог не согласиться Селуянов.
– И еще одна немаловажная деталь… Вам чаю подлить?
– Спасибо, не нужно.
Чуть позже, если можно, – благородно отказался Коля, строя из себя воспитанного. На самом деле после сверхобильного завтрака, которым попотчевала его Римма Ивановна на кухне в квартире Риттеров, он уже не мог смотреть ни на еду, ни на питье. Однако и отказаться от предложенной чашечки чаю он не рискнул, не дай бог хозяйка обидится и контакта не получится, так что первую и пока единственную порцию зеленого чая он тянул по капле. – Вы хотели сказать про важную деталь.
– Да. Если бы Ларису начали лечить и, может быть, даже вылечили, то что стало бы с ее полотнами?
– А что с ними стало бы? – не понял Селуянов.
– А вот этого никто не знает. Вполне возможно, они остались бы такими же свежими и самобытными. Но ровно настолько же возможно, что Ларисины работы превратились бы в обычные ремесленные поделки, которые не то что продвигать куда-то и выставлять в салонах, а даже в художественной школе стыдно показывать.
