Кожа и мышцы человека значительно плотнее. Просто так в горло не воткнуть. Факт подтвержден.
– Что значит просто так?
– Булавка – не нож, который достал из кармана и пырнул. Одним движением не попасть.
– Не понимаю вас, господин Пушкин…
– Прежде чем нанести удар, убийца должен держать булавку перед жертвой, – он показал Носкову как. – Чтобы прицелиться в горло. Не кажется странным?
Мысль чиновника сыска начала проясняться. Пристав стал соображать и не мог не согласиться: действительно странно. Стоит, значит, человек, будущая жертва, которую готовятся убить, а перед ним убийца размахивает булавкой и прицеливается.
А тот ничего не замечает?
– Может, ночь, темнота, у нас тут фонарей мало… Мог и не заметить.
– Ночью булавка не видна. Если кто-то будет делать вот так… – Пушкин снова приподнял руку, согнутую в локте, – что сделаете вы?
– Вот уж не знаю…"
"– Хотите, попробуем между собой?
Ничего подобного пробовать Носков не желал. Не хватало еще ставить эксперименты на собственном горле. Он невольно дернул тугой воротник форменного кафтана.
– Нет уж, увольте…
Пушкин опустил руку:
– Вы отшатнетесь. Даже от знакомого.
– Что в протокол заносить?
– Петрушка смерть не обманул…
Пристав подумал, что чиновник сыска малость не в себе.
– Какой Петрушка?
– Простите… Петрушка тут ни при чем. К слову пришлось. Заносите только факты, – Пушкин протянул иглу Татаринову. – Прошу передать доктору для сравнения. Жду его мнения насчет самой булавки. Пусть подготовит заключение по ожогу на щеке.
Страшный и мерзкий предмет Татаринов принял в ладонь так, будто ему протянули ядовитую змею.
И не нашел ничего лучшего, как вынуть носовой платок и глубоко укутать в него булавку.
– Кто первым увидел тело?
Городовой Тараскин доложил, что мастеровой пробегал мимо моста, он и заметил.
– Вон, возвращается, – Тараскин указал на человека в разодранной рубахе с густыми следами крови. Мастеровой шел без фуражки в распахнутом пальто.
– Позовите…
Тараскин стал яростно махать, чтоб мастеровой свернул к ним. Что тот и сделал без лишних сомнений.
Полицию сегодня бояться нечего. Как Тараскину и обещали: не баловали. Подойдя, он кивнул сразу всем. Улыбка блуждала на разбитых губах.
– Доброго дня, господа хорошие… Мое почтение, господин пристав…
– Никитин, а ну рассказывай, как дело было, – нагнал строгости Тараскин.
Мастеровой источал чистую невинность, как небо.
– Какое дело, Петрович?
– А вот это, – и городовой указал пальцем.
Только тут Никитин заметил лежащего на спине.
