– Девушки, они, друг мой, бывают разные, – продолжал разглагольствовать Жора. – Но в каждой что-то есть, если разобраться. У меня на это наследственный нюх… Недаром мой лопухоид-папа выплачивал алименты даже одной знаменитой актрисе… О его прочих женах я не говорю. А актриса эта мелкая оказалась женщина, без полета…
– Хм… Вот ты какой! А Гроттер, она красивая? – неожиданно услышала Таня Ванькин голос.
Таня напряглась. Самым правильным было выйти из своего укрытия, но она этого не сделала. Вместо этого она осторожно выглянула, стараясь не упустить не то что слова, но даже выражения лиц Жикина и Ваньки.
Но тут ее поджидало разочарование: она видела лишь их спины.
– Ну э-э… Если ты так хочешь… ладно, скажу. – Дон-Жуан тибидохского разлива замялся, подыскивая правильный эпитет.
Всех ящичков, по которым Жора Жикин рассортировывал девушек, у него было четыре. Первый, самый элитный, именовался «высший класс», второй был «норма», далее шел ящичек «у нее красивые глаза», и, наконец, самый большой и просторный именовался: «она любит животных».
Таня чувствовала, что Ванька с нетерпением ждет ответа. Она и сама ждала его с нетерпением и страхом.
– У нее красивые глаза. Но… и животных она тоже любит, – выдавил наконец Жикин.
– То есть она некрасивая? – спокойно уточнил Ванька.
– М-м-м… Ну что значит некрасивая? До Лотковой или там до Склеповой, ясное дело, не дотягивает. Но все-таки лучше Попугаевой… В общем, для тебя, наверное, сойдет, – снисходительно сказал Жикин.
Таня была уверена, что Ванька сейчас ударит Жикина в нос, стремясь придать классическому носу Жоры более простые формы.
Но… Ванька этого не сделал.
Вместо этого он достал из кармана маленькую деревянную шкатулку, в которой, видно, лежали какие-то травы для магпункта, повертел ее в руках и закрыл крышку. Потом встал, окинул Жору задумчивым взглядом и быстро ушел. Через некоторое время, пожимая плечами, удалился и Жикин.
Таня продолжала сидеть за диваном, уткнувшись лбом в его источенный жуками деревянный каркас. Она ничего не видела и не слышала.
Ее трясло от слез и безысходного гнева. На душе у нее было так мерзко, будто туда кто-то плюнул. Плюнул не чужой, до кого ей не было дела, а тот, перед кем душа давно уже доверчиво открылась.
Таня ощутила себя преданной. Преданной и проданной…
* * *Поздно ночью, когда Таня, выплакавшись, уже спала, в окно кто-то настойчиво постучал. Таня открыла глаза и приподнялась на подушке, пытаясь понять, померещилось ли ей. Гробыня мирно посапывала.
