— И что она думает в своем Израиле? Когда сможет приехать?
— Да пока еще служит, а что такое?
— Ну тогда придется без нее.
— Что придется? Рожать? А зачем нам Лея на родах?
— Да на родах-то незачем, — смеется Костя. — Как делали сами, так и родим сами. Я про другое.
Смотрит на меня с каким-то новым блеском в стальных глазах.
— Выходи за меня, Юль. Если любишь, конечно. Если нет, то я все равно буду рядом, просто не отвечай и не чувствуй себя мне обязанной или что неудобно как-то.
— Какой же ты дурак, Кость. Если любишь, значит?
Пожимает плечами.
— Ты ж не говорила ни разу. Откуда мне знать, любишь или нет?
— Даже бабушка сразу поняла, а ты вот нет?
Улыбается еще шире.
— Можно я тебя уже обниму? — выдыхает он. — Невыносимо смотреть на тебя и не касаться.
Аккуратно села ближе, обняла его за плечи и закрыла глаза, теряясь в его таком родном запахе.
— Я тоже очень тебя люблю… — прошептала, набрала полные легкие…
— Так! А ну руки убрал! — громыхнуло с порога. — Я, конечно, все понимаю, но пощадите мои чувства.
Я еще не отошел!
Глава 30
Подхватив подписанные документы на академический отпуск, иду к девочкам, стараясь не думать о том, что это может быть мой последний раз, когда я вообще ступаю по коридорам Академии. Мимо портретов великих артистов, под высокими светлыми сводами, заполненными музыкой, голосами, смехом и нотами.
Целая жизнь, которая теперь разделена на «до» и «после».
Замираю возле стеклянных вставок на двери, за которой Майя теперь повторяет движения Сильфиды, а Розенберг ловит ее и поднимает над собой.
Это могла быть я.
Но я стою за дверью и смотрю на них со стороны.
Как будто меня больше нет в живых. Один из призраков, которые бродят в этих стенах, согласно легендам. Не могу придумать другой аналогии, слишком сильно похоже. Даже то, как Розенберг на миг оборачивается, но в ту же секунду отводит взгляд в сторону, будто не знает меня.
Некого винить. Это мой выбор.
Разворачиваюсь на пятках, намереваясь уйти, но навстречу мне идет Директор.
Он сразу замечает меня и, склонив голову набок, отчего темные волосы тяжелыми волнами спадают на лоб, внимательно смотрит на меня.
"
"Вся моя решимость покидает меня, как воздух из лопнувшего воздушного шарика. Он принимал меня в Академию, присутствовал на моих промежуточных экзаменах, поддерживал во время каждого выступления в театре. Он был мне, как второй отец, таково его безграничное значение в мире балета и моей жизни.
И Директор, конечно, уже знает. Он узнает обо всем первым.
