Но поразительно, когда я захожу на кухню, где Оксана выложила, наверное, все виды заморозок, какие у нас только были в холодильнике, перед Розенбергом, как будто есть разница, чем охлаждать разбитую губу — замороженной кукурузой или куском говядины, — то начинаю смеяться.
Истерично, захлебываясь и до слез.
А стоит услышать, как шепелявит Розенберг в ответ на заботу Оксаны, как моя истерика идет на новый виток.
Оксана и Яков смолкают, и только ждут, пока меня отпустит.
И следом меня с размаху бьет осознание, что все, что я сейчас скажу в защиту Кая, не сработает.
Надежда была. Но стоит увидеть перед собой Оксану, вспомнить застолье, тот несчастный «Оливье», и я пониманию — не с Оксаной.
Она, по умолчанию, встанет на сторону обиженного Розенберга.
Даже если я скажу, что Кай защищал мою честь. Она только отмахнется, что самое последнее дело махать кулаками и надо было сдержаться. Но что ожидать от такого сына, как он?
— Я пойду, — шепелявит, прижимая ко рту пластиковый пакет. — Шпашибо.
— Юль, проводи его, пожалуйста. Яков, тебе вызвать такси? Как ты доберешься?
Розенберг молча показывает экран телефона. Я понимаю его без слов.
— У Якова есть водитель. Он сейчас будет.
— О, слава богу! — восхищается Оксана, бросая на меня многозначительный взгляд.
От того, что означает этот взгляд, в желудке снова плещется кислота. Присмотрись к нему, такой завидный жених.
Яков молча одевается, на мгновение убирая от лица пакет. Потом мы оба выходим к лифту.
— Лея жнает?
Качаю головой.
Где-то выше и ниже хлопают дверьми, люди смеются и кричат за стенами квартир: «С новым годом!!», а мы стоим в пустом подъезде. Два человека, которые знакомы лет десять, но оказалось, что все равно недостаточно хорошо знают друг друга.
— Яков, просто.. прими это. Мы не будем вместе. Никогда. И постарайся оставить меня в покое.
Лифт прибывает и раскрывается, но Розенберг не двигается с места. Я стою в одном платье, и мне холодно. Кай уже бы это понял, но Якову и без меня хватает переживаний за сегодня.
— Жнаешь, почему моя шештра жовет тебя Лю? — шепелявит Розенберг. — Это я так жвал тебя. Думал, никто не догадается. Я же влюбился в тебя шражу. Как только увидел. С шести лет, Юль. Уже тринадцать гребанных лет. А ты… С ним.
Лифт захлопывает створки, будто отрезая обе наши жизни на до и после. Одним звучным металлическим хлопком.
Бац.
И как прежде уже не будет.
— Он тебя бросит. Увидишь. А я фсегда буду ждать.
