— И ты не боишься, что тебя найдут?
— А ты меня сдашь?
Перехватываю в зеркале ее смутившийся взгляд.
— Опусти маску, — просит она.
— Зачем? Чтобы тебе было легче меня опознать?
Она отворачивается, пытаясь скрыть улыбку. Заправляет за ухо выбившуюся прядь. Ловлю себя на мысли, что хотел бы коснуться ее волос и повторить это движение.
— Ты этим постоянно занимаешься?
— Постоянно ли я похищаю девушек? Нет, это в первый раз.
— Я про машины. Никогда не слышала, чтобы на угнанных машинах устраивали гонки.
Это такая фишка?
— А я никогда не видел, чтобы люди по доброй воле садились на поперечный шпагат, — не остаюсь в долгу. — Просто мы из разных миров, балеринка. И ничего с этим не попишешь.
(1) Шаббат - суббота по еврейскому календарю"
"(2) Шаббат шалом - хорошей субботы (иврит), дословно ""Привет, суббота""
Глава 5
Паркуюсь неподалеку от театра и тут же покидаю машину. Для меня каждая секунда на счету, это балеринка, сколько угодно, может оставаться в тачке своего отца.
Забегаю в туннель между домами и поднимаюсь по черной лестнице на чердак.
Питер с высоты выглядит даже привычнее. Но вместо того, чтобы изо всех сил уносить ноги, зачем-то подхожу к высокому круглому окну с мутным стеклом. Просто интересно, как там балерина.
За несколько минут, пока я поднимался на пятый этаж, улица теперь вся запружена полицейскими машинами. Синие и красные всполохи играют в догонялки по желтым стенам, а менты уже подкрадываются к тачке.
Есть даже саперы. Ищут подвох во всем.
Ну ничего. Скоро начнется новый сезон гонок. И странные угоны перестанут быть сенсацией.
Балеринка смело выходит из машины, доводя саперов до паники. Они бросаются на землю, но через толпу к ней тут же подлетает мужчина.
В костюме нараспашку, без формы и бронежилета.
Дмитриев.
Отец балеринки не боится выражать эмоции на людях. Плевать он хотел и на орущих ментов, которые наверняка сейчас втирают ему об уликах, отпечатках и безопасности.
Дмитриев просто рад видеть дочку живой.
Он целует и обнимает ее при всех, а она даже не пытается вырваться. Сама обнимает его также крепко, как будто они месяц не виделись.
Мне странно видеть это. В целом мире нет человека, которого я мог бы обнимать вот так, не выпуская из рук, до боли в ребрах. Как и нет того, кто желал бы обниматься со мной.
Мать не в счет.
Еще в десять она ограничивалась тем, что трепала меня по волосам. А после я сам стал избегать обнимашек, а она не настаивала.
