Я замерла на скользких, продавленных подушках допотопного дивана. Сидеть было не слишком комфортно, кожу коверкали какие-то очень жесткие куски, похоже, софа была набита галькой, но уже через пять минут я забыла обо всем, потому что Владлен сообщал совершенно невероятные вещи.
Близких друзей, кроме Шнеера, у Владлена не осталось. Игорь Бурмистров и Ося Коган умерли, а еще Богоявленский попал в опалу. В Центральный Дом литераторов он ходить перестал, впрочем, в другие места, где любили собираться представители столичного бомонда, тоже не заглядывал.
Во-первых, Николай велел ему не высовываться, а во-вторых, основное большинство писателей, актеров, композиторов и художников шарахалось в сторону при виде автора книги «Поле несчастья в стране дураков». Слухи в Москве распространялись мгновенно, и то, что Владлен теперь персона нон грата, стало известно многим. Николай сдержал обещание и пристроил друга в журнал, где печатали романы писателей Востока. Но своего стола в редакции у Богоявленского не было, он считался внештатным сотрудником.
Приходил, получал рукопись, выправлял ее дома, сдавал, брал заработанные деньги и уходил. Платили средне, с голоду не умрешь, но и шиковать не станешь.
Потом Шнеер трагически погиб под электричкой. Владлен искренне оплакал друга, а на поминках пообещал Нине всяческую помощь.
– Ты звони, – внушал он вдове, – мало ли чего понадобится, да хоть шкаф передвинуть!
– Лучше деньгами пособи, – прошептала Никитина, – остались мы с Людой сиротами, как прожить? Я-то не работаю.
Владлен сгоряча наобещал Нине с три короба, но наутро, на трезвую голову призадумался. И как он сумеет оказать содействие вдове? Та, правда, один раз объявилась сама, нагло потребовала денег, но Владлен лишь вздохнул. Сам с хлеба на квас перебивается, и Богоявленский не стал звонить Нине. У него наступили очень тяжелые времена. Журнал, дававший небольшой заработок, тихо умер, пришлось заниматься совсем уж, на взгляд поэта, постыдным делом – вести литературный кружок, куда приходили полубезумные пенсионеры, кропавшие не менее сумасшедшие вирши.
Владлен сам не понимал, каким образом ему удается сохранить психическое здоровье, обучая поэтическому ремеслу людей, самозабвенно ваявших четверостишия типа:
На баррикадах льется кровьК чему теперь моя любовь,Вот мир изменишь, и тогдаВернусь к тебе я навсегда.
Но кружок давал ему шанс не загнуться от голода. Страну затрясло в перестройке, деятели культуры оказались никому не нужны.
