Короче, дуй на ту поляну, где тебя чуть не закопали. Понял, нет?.. Ну вот, молодец. Доедешь до бетонки, тачку бросишь, дальше – пешком… Да, обязательно! За тобой может быть «хвост». Все, давай – удачи…
Пообщавшись с врачом, Разуваев деловито влил в меня еще полстакана водки, откинул спинку водительского сиденья, и мы убыли на север. Разуваев, естественно, рулил – я был совсем никакой.
Так… А, ну да: дорога – враги – в любой момент могут перехватить…
А страха не было. Ну совсем ни капельки. Как-то уже все глубоко безразлично было, буквально полнейшая апатия.
Сами понимаете: за один вечер столько всего навалилось – иному и за всю жизнь испытать не доведется. Помнится, одна дилемма меня занимала: они нас «бэтээром» давить будут или с гранатомета пальнут? Или просто изрешетят из пулеметов? Мы же теперь в ранге «вооружен и очень опасен», так что разговаривать с нами никто не станет.
А потом я перестал париться и успокоился: какая разница, как убьют? Мы обречены, и точка – а способ нашего умерщвления в данном случае особой роли не играет.
* * *Помните, я сказал, что ехать в Черный Яр – чистейшей воды самоубийство? Я был не прав. За то время, что мы здесь свирепствовали, Разуваев изучил окрестности, как карту эрогенных зон любимой женщины, и прекрасно знал, куда – можно, а куда – даже и пытаться не стоит. То есть мы запросто объехали лесом три поста и по проселочной дороге вырулили прямиком к лаборатории ядерной физики. А оттуда до заветной полянки было рукой подать.
Бубка был не один: он притащил с собой Людвига Зверева.
Это его лучший друг, вечно угашенный человек-цветок, живущий в мире разноцветных глюков.
Разуваева такое отклонение от первоначального плана вовсе не обрадовало. Зверствовать он не стал – сдержался, но в мягкой форме выразил недоумение:
– Слышь, доктор, ты совсем дебил?! Ты на хера приволок этого обдолбыша?
– Он тоже человек, – заступился за друга Бубка. – Что ж, теперь я, значит, в бега, а его пусть убивают?
– Вот его-то как раз никто бы не тронул, – пробурчал Разуваев.
– Ты – завклиникой, идешь в первом списке. А он – никто. Про него даже и не вспомнят.
– Я пригожусь, – Людвиг был обдолбан в меру, ситуацию понимал, чувствовал себя виноватым. – Я тут столько нычек знаю – год можно прятаться…
А мне было по фигу, хоть Людвиг, хоть весь персонал клиники в полном составе – один черт. К тому моменту у меня вполне развилось лихорадочное состояние и все вокруг плавало в красной дымке.
