Нужна подготовка, а времени на нее нет. Островой тоже не в том состоянии. Он загубит все дело. Но реагировать надо».
Осокин вызвал конвойного, приказал ему следить за арестантом, а сам покинул комнату и припустил по коридору. В отделе перед рассветом было тихо. Допросы закончились.
Моргунов и Еременко пили горький чай из алюминиевых кружек, из последних сил сопротивлялись сонливости. Луговой прекратил эти попытки, уронил голову на стол и спал мертвецким сном.
– Какая прелесть! – воскликнул Осокин. – Человек живет настоящей полноценной жизнью.
– Жалко будить, – объяснил Моргунов. – Мы же не фашисты. Молодому организму требуется крепкий здоровый сон. Он отключился-то пару минут назад.
Капитану пришлось треснуть кулаком по столу. Луговой подлетел как ошпаренный, заморгал.
– Пора, красавец! Забыл, где находишься?
– Все помню, товарищ капитан, – пробормотал молодой сотрудник, зевая до хруста в челюсти. – Родина сказала, что не время расслабляться. Я же просто так, на минуточку."
"Войско выглядело донельзя уставшим, но задача ему ставилась четко и лаконично.
– Ничего, пробежитесь по свежему воздуху, и весь сон с вас как рукой снимет. Взять машину, через десять минут быть на Баумана. Да не подъезжать с грохотом и лязгом, работать скрытно, выйти за несколько зданий до того места, окружить участок. Если в доме кто-то есть, не брать, только следить. Если они вас срисуют, тогда разрешаю захват, но тоже без шума, деликатно, черт возьми! Выяснить, кто проживает в доме, опросить соседей.
Подчиненные ушли выполнять задание.
Остался чай в алюминиевых кружках. Иван допил остатки из обеих емкостей и погрузился в невеселую думу. Сон опутывал его, он стряхнул с себя наваждение, зашагал обратно.
Островой не шевелился. Караульный зевал.
Иван отпустил солдата, выбил папиросу из пачки, постучал мундштуком по столу, искоса глянул на арестанта и спросил:
– Курите?
– Пытался бросить несколько раз, – разлепил губы Островой. – Да, курю.
– Тогда двигайтесь сюда. Нянек нет, чтобы к вам с пепельницей бегать.
Островой неловко переместился к столу вместе с табуретом, который почему-то не был прикручен к полу, помял папиросу дрожащими пальцами. Курил он с наслаждением, высмолил папиросу в несколько затяжек, раздавил в пепельнице, но сделал это плохо. Окурок продолжал тлеть, распространять неприятный запах.
Иван раздраженно поморщился, отодвинул от себя пепельницу и проговорил:
– Продолжайте, Алексей Егорович. Вы сказали не все, я это прекрасно вижу.
