Ванна и чай Амалии действительно волшебные. Как только я выпила ее зелье и легла в кровать, меня вырубило. Давно так хорошо не спала. Мне ничего не снилось, я просто плыла на волнах спокойствия и отрешённости.
Проснулась от лёгкого прикосновения к губам. Не больно, но чувствительно, словно кто-то прикоснулся к моей ране. И от запаха. Терпкого, тяжёлого мужского запаха, смешанного с табаком. Распахиваю глаза и вижу, как надо мной склонился Баро. Смотрим друг другу в глаза и молчим. Он такой усталый, словно не спал несколько дней.
Заросший, с бородой, и очень серьёзный, со стиснутой челюстью, а в усталых глазах черный огонь и ярость. Гладит мои раненые губы и ожесточается еще больше.
Глава 30
Баро
Выхожу за ворота СИЗО, позади меня семенит адвокат, что-то тараторит про сроки, подписку, бумаги, которые мне стоит уничтожить. А я смотрю на рассвет и дышу полной грудью. Воздух свободы всегда сладкий. И я втягиваю кислород полной грудью. Свободу ценят только те, кто узнал ей цену. Мне свобода всегда дорого обходится.
Никого не виню, даже врагов. Все, что происходит в моей жизни, я сам себе организовал и знал, на что иду. Я давно живу не по правилам общества, а по своим собственным понятиям. Моя империя построена на крови. Дорога в ад мне давно заказана, но я и там постараюсь выбить себе персональный котел. Нет, я не бессмертный, но и просто так меня не закопать.
— Я все понял! — взмахом руки обрываю тираду адвоката.
— Я бы посоветовал вам пока отойти в сторону и заморозить дела.
Вертинские не успокоятся.
— Свободен! Я сам решу, когда мне залечь на дно. Старший Вертинский собрался в большую политику… — ухмыляюсь. — Это сыграет нам на руку. Ему придется закрыть глаза на мой беспредел. А не закроет – я сам ему их закрою, — оскаливаюсь.
— Хорошего дня, — кивает мой адвокат и удаляется.
Леван подгоняет машину. Сажусь на переднее сиденье. На подставке крепкий кофе. С удовольствием отпиваю. Леван заметно нервничает, не спеша трогаться.
— Долго будем стоять? В город поехали.
Сначала в квартиру, приведу себя в порядок, потом к Асе.
Посматриваю на часы: рано ещё. Все эти дни я думал только о ней. Не дни – ночи. Днем в голове больше крутились схемы моего освобождения. А вот по ночам, в вонючей, сырой камере, я смотрел в потолок и думал о ней. Меня вдруг стало ломать. Не хило так выкручивать без этой дерзкой девчонки. Какая она всё-таки сладкая, как яд. И мне хочется отравиться. Но больше хочется, чтобы она отравилась мной.
