Когда узнала Устя новость, что сестра её старшая, Софья, пропала, так и сделалось ей плохо, и в тот же миг и потянуло живот, и хлынули на пол воды. Свекровь тут же отправила дочь свою, Гликерью, за бабкой Фисой, что повитухой в деревне была, а сама повела Устинью в баню. Скорёхонько подоспела бабка, и свекровь, бросив через плечо: «Всё нужное приготовила, я в дом пойду, начто я вам», посеменила по тропке от бани к дому. Повитуха только поглядела изумлённо ей вослед, да покачала головою.
А свекровь свою думу думала, спеша убежать от бани поскорее – по задумке её не должна была Устя нынче из бани выйти, а должна она была помереть родами, потому как побаловался Пахом и хватит.
Она уж ему давно невесту богатую приглядела, а он своё заладил – Устя да Устя, ну просто замучил её с этой девкой нищей, вот и пришлось ей присуху на неё сделать, чтобы полюбила она сыночка её Пахомушку, да согласилась замуж за него пойти. Да видела мать, что натешился уже с жёнкой сынок её, сам уж понял, что не пара она ему.
А вот Настасья, дочь кожевенника, та бы ему, ох, как подошла – статна и румяна, бедром широка, здорова, а уж богата-то как! Папка ейный первый в округе кожевенник, все к нему едут за товаром. Хорошо бы жил Пахом с такой женой, как у Христа за пазухой. А после можно и Гликерью за Макара взамуж отдать. Пора уж.
– Ну ладно, сначала разберёмся с этой Устей, а там и дальше порешим, как быть, – думала поганая баба, взбираясь на крыльцо, – А вот в бане мне быть сейчас незачем, ещё чего доброго скажут, что я эту дуру уморила, пущай сами там с повитухой разбираются.
А уж великую скорбь я после изобразить сумею, громче всех стану на похоронах рыдать.
И довольно рассмеявшись, она захлопнула дверь в избу, и крикнула в комнаты:
– Гликерья! Ставь-ка самовар, чаю попьём!
***
– Дочка, что это у тебя на животе? – бабка Фиса потянула за красный шерстяной поясок, туго обвитый вокруг Устиного живота.
– Бабушка, не трожь, – простонала Устя, еле выдавив из себя слова, – Это так надо.
– Ладно-ладно, девка, ты не беспокойсь только, надоть так надоть, пущай будет, ты давай старайся, время-то идёт, робёночку тоже там тяжело.
– Да стараюсь я, бабушка, стараюсь!…
Повитуха обтёрла лоб девушки, покрытый испариной, мягкой, смоченной в воде, ветошкой и погладила её по волосам.
– Ох, ты ж милая моя, – подумала она про себя, – Как же ж нужна рядом родная душа в такое время – а тут ни мамки, ни бабки, ни сестры нет. Свекруха и та змеища, сбёгла прочь.
