За неделю до встречи с ним, она только устроилась к этому уроду Орхану.
Это фото было его любимым, Артур распорядился напечатать его на холсте и повесил в спальне у себя в доме. И в новой квартире повесил. Там она улыбалась счастливо и беззаботно, и вот этого Тагаев больше всего не мог простить матери — что никогда больше не увидит Настю такой. А ведь мог.
Нужно было всего лишь остановить девушку в дешевом цветастом сарафане. Окликнуть. Даже когда смотрел из окна, как она садилась в такси, было еще не поздно.
Артур сжал подлокотники кресла и скрипнул зубами.
Бессмысленно терзать себя тем, что невозможно вернуть. Надо попытаться исправить хотя бы то, что можно исправить.
— Конечно помню, — Георгий Арутюнович хоть и нервничал, но говорил медленно и с расстановкой. — Как не запомнить? В ваш поселок такие обычно не ездят. Ну или элитные машины заказывают. А у меня «пыжик», эконом-класс. Я еще удивился про себя, но спрашивать не стал. Она очень волновалась, особенно когда на въезде нас мариновать начали. Звонить да спрашивать, кто едет, куда едет.
Я вообще охренел, когда услышал, что она к Тагаевым пробиться хочет. Но нас пустили, тут я тоже охренел, не ожидал. Она сказала, что ей надо к Артуру… ну, к вам, то есть. Что ее Настя зовут, фамилию я не запомнил, помню, сказала, что настоящая. Я еще удивился тогда, разве, бывают Насти ненастоящие?
Тагаев прикрыл глаза, представив как Настя с портрета не улыбается, а сидит в дешевом авто, покусывает от волнения губы, и ждет. Ждет, когда ее пропустят к Тагаеву рассказать, что она от него беременная.
Двойней. Потому что Давид — Артур уверен, что это был Давид! — тогда еще сидел тихо как мышка и не высовывался. Лучше не представлять…
— Я слушаю вас, Георгий Арутюнович, — он открыл глаза и жестом пригласил собеседника говорить дальше.
— В общем, пропустили нас, хоть и долго промурыжили, — с готовностью продолжил Бондарь. — Девушка ушла, а я остался ждать. Помню, пить хотелось, а у меня вода кончилась. Так ваш охранник позвонил куда-то, и мне вынесли целую бутылку.
Холодную, в стекле. Даже неудобно стало, я к такому не привык. Мы люди не балованные.
— А когда девушка вернулась, она что-то говорила? — перебил Артур. — Может, звонила кому-то?
— Ее не было долго, я даже переживать начал. А потом как пришла, так я испугался. На ней лица не было. Как пришибленная. Говорю, хорошо, что тебя выпустили, я уж не знал, чего думать. А она как глухая, обернулась на дом и смотрит. Молчит, главное, ни слова не говорит.
