– Убирайтесь оба! – и пальцем на дверь показала. Устроили здесь брачные сражения. – Пошли вон!
– Я понял, Полонский, – первый пришел в себя Макс. Вадим смотрел исключительно на меня. – Поквитаемся позже, – подобрал джемпер и вытер кровь с лица. Затем на голый торс натянул.
– Штаны застегни, Джентльмен, – выплюнул Вадим, гневно глазами сверкая.
– Катя, прости за бардак, – извинился Макс и вышел из комнаты. Вадим только тяжелым взглядом скользнул по мне.
– Идиоты… – я устало рухнула на кровать. – Какие же придурки.
Тестостерон из ушей прет…
– Здравствуй, Катя, – услышав, резко вскинула голову.
– Ты! Я же велела убираться вам обоим! Где Макс?
– Барсов волнует? – поразительно мягко поинтересовался Вадим. – Я вышвырнул его и дверь закрыл. Ломится. Но я выбирал хорошую, не вышибет.
Я сглотнула, когда он, щелкнув замком, пружинистым шагом ко мне направился.
– Он дотрагивался до тебя?
Я встала на кровати и глаза невинно распахнула, но лгать, естественно, не стала. Зачем?
– Я голая, Полонский, и снимала это не сама.
– Блядь! – выругался в сердцах. – Это мой дом, моя кровать, моя женщина!
– Нет! Это больше не твой дом, не твоя кровать и я не твоя!
– Я руки ему переломаю, – он резко развернулся, а я, недолго думая, кинулась на него. Повисла на шее, тормозя, а когда стащил со спины, к двери прижалась, закрывая проход.
– Ты не имеешь права, ясно! Ты больше не мой муж! И ты больше не единственный мой мужчина! У меня были другие! – пусть был только Максим, но я ведь искала партнера, значит, могли быть еще.
– И с Максом я спала. Он трахал меня, Полонский! Все! Нет Мальвины больше. Забудь!
Вадим молчал, только скулы проступили резче, а челюсти скрипели от нажима, но он не произнес и звука, а я с маниакальной жестокостью посыпала солью и пеплом его чувства, его восторженное поклонения моей идеальности, разумности, моей верности ему. Нашей семье. Нашей любви. Потому что ничего больше нет. Только память. И что-то еще."
"Что-то, чему я не могла дать определение.
Это осколки старого или искры нового? Что щемит у меня в груди так сильно? Хочется смеяться и плакать одновременно. Сейчас Вадим скажет, что такая я ему неинтересна: я ведь как все и совсем не святая. А ему особенная нужна. Мазохистская часть меня желала услышать это, испытать эту боль и наконец поставить точку в нашей истории. Но другая часть боялась этого: всегда есть люди, чье разочарование ножом по сердцу.
