Архип Кузьмич встал, прихрамывая, прошелся взад-вперед, чувствуя отчуждение вокруг – от огромной хрустальной люстры, большого стола и удобного кожаного кресла, от высоких светлых окон… Это уже не его кабинет, не его стол, не его кресло, не его должность, не его власть и сила. И идущие по улице мимо люди уже не податливый идеологический материал, а обычные горожане, которые вскоре будут толкать его в троллейбусах и продуктовых очередях… И никакой руководящей должности, пусть самой завалящей, ему больше не видать! А сюда придет Бузякин, будет сидеть в его кресле, принимать решения, казнить и миловать…
Разве это справедливо?
Он подошел к огромному старинному сейфу, тяжело опустившись на корточки, отпер нижнее отделение, заваленное невостребованными подарками от трудовых коллективов.
Вынул увесистый макет трактора с надписью: «Уважаемому товарищу Архипу Кузьмичу Терехову от колхоза имени Ильича», отложил в сторону. Потом появился макет тепловоза с табличкой: «Уважаемому А.
К. Терехову от рабочих тепловозостроителей», но он тоже не понадобился. Архип Кузьмич, кряхтя, порылся под папками адресов и дипломов, наконец, извлек на свет потертую деревянную кобуру маузера.
Медленно вернулся к столу, сел, открыл крышку. Тяжелое оружие удобно легло в отвыкшую ладонь. В далеком восемнадцатом он отобрал «маузер» у белого офицера, которого они с Фролом и Иваном искололи штыками и утопили в проруби.
Сам Терехов за это время состарился и обзавелся болячками, а пистолет ничуть не изменился – тусклая сталь, четкие формы, прекрасная балансировка, прицельная планка на 1000 метров дальности… Лучший пистолет мира и сейчас готов к действию!
Нет, это несправедливо!"
"Он открыл ящик, положил оружие на пачку бумаг. Нажал кнопку селектора, привычно приказал:
– Бузякина ко мне!
– Да, Архип Кузьмич! – немедленно отозвалась вымуштрованная Антонина. Она уже знала о его увольнении, но виду не показывала.
Все в аппарате знали, но делали вид, что не знают. И когда вошел Бузякин, он тоже делал вид, что ничего не знает.
– Вызывали, Архип Кузьмич?
– Вызывал, Иуда! – сипло произнес Терехов. Его душила такая ненависть, что он даже смотреть не мог на подчиненного.
Бузякин все понял и даже в лице изменился. Но продолжал игру.
– Что? Почему Иуда? Это какое-то недоразумение, – тихо забормотал он.
