"
"— Шлюхам платят за услуги, тебе нечего мне предложить, — огрызнулась, саму трясло от страха, гнева, горя, но огрызалась. Раньше мне нравилось ее упрямство, стойкость. Но оказалось, что это маска. Она просто хотела продать себя подороже, стоило показаться на горизонте богатенькому мажору и меня послали на хер.
Весь этот год думал, что она жалеет о своем решении. Бабок у меня теперь было больше, чем смогу потратить за всю жизнь. Деньги, девки, дома, долбанная яхта, а ее не было.
И то, что не выеб ее тогда, остановился, не давало покоя целый год.
Уже трусы на ней порвал и раком поставил, но увидел в зеркале свою рожу, перекошенную злостью, подрагивающую от рыданий спину Инги и остановился. Отпустил. Потому что это неправильно было, силой брать. Она меня не хотела, не любила. И это злило, убивало. Но я остановился.
Больше не остановлюсь.
— Я не сказал, что не смогу помочь. Я сказал, что не знаю, где они. Лишь, что твой брат и жених пропали несколько недель назад, отправившись в леса под Кингисеппом на поиски утерянных украшений Багировой, но как я и сказал, пока ты давилась моим членом, я спасу их… — сделал паузу, театрально, глупо, но с этой девкой я терял тормоза, эта двуличная сука и меня заставляла играть на публику.
Встрепенулась вся, глазищами огромными уставилась. Сейчас они были голубыми, хрустальными, и слезы в них дрожали чистые. Уверен на вкус они сладкие, я еще заставлю ее плакать для меня и буду слизывать слезы с точеных бледных скул.
— Но у всего есть цена, Ириска.
— Ты уже взял то, что хотел.
— Не все, Ириска, я помогу спасти твоего брата и… жениха, — во рту, словно кислота плескалась, когда произносил это слово, — если ты станешь моей… — выдержал паузу, наблюдая, как расширяются ее бирюзовые глаза, замерла вся, губы подрагивали, слез не замечала, а они падали на грудь, выглядывающую из слишком откровенного выреза, затекали в ложбинку между полукружий, пробуждая во мне зверя.
Сейчас был тот самый момент, когда я могу приказать сделать ей все, поманив надеждой на спасение брата.
В голове пронесся вихрь образов, как имею ее во всех позах, врываясь во все дырки.
Посмотрел на Ингу, замершую в ожидании моих слов, смотревшую на меня, как на восточного правителя, решавшего жить ей, или умереть, с колен она так и не поднялась.
В паху прострелило от этой ее смиренной позы.
Твою мать, девочка, я был готов бросить к твоим ногам весь мир, но теперь хочу только одного — отнять его у тебя, присвоить тебя себе полностью, без остатка.
