Что, если я вместо того, чтобы их спасти, сама привела к ним убийцу?
Судорожно сглотнула. Стараясь собраться с мыслями.
— Слишком много думаешь, Инга, — голос Данте был хриплым и низким, шершавым, как чешуя змия-искусителя и сладостным, как зов греха, — это тоже проблема. В твоей прекрасной головке слишком много мыслей. Ты никогда не умела занять ее чем-нибудь полезным, только всякой ерундой. Сейчас, наверняка, гадаешь, брошу ли я тебя после того, как поимею, хотя я уже раз двадцать говорил, что буду ебать тебя, пока не надоешь.
Его слова резали, кололи, жалили.
— А если надоем сразу, как возьмешь то, о чем так долго мечтал? — Спросила с вызовом, но меня трясло от страха и напряжения.
Данте усмехнулся и склонился надо мной, крепче прижал к себе, потерся твердым бугром о мое бедро.
— Может, и надоешь. Ты же ни черта не умеешь, а целку можно порвать лишь раз. Прелесть новизны исчезнет, — он окинул меня изучающим взглядом, — ну, и прямо скажем, я трахал девок намного красивее тебя, так что тебе придется постараться, чтобы не надоесть мне быстро.
Данте смял мои губы жестким поцелуем. Проник языком в рот и изнасиловал, истерзал мой язык и губы. Отбросил полотенце и его ладони зашарили по моему телу. Он жадно сминал ягодицы, поглаживал лопатки, скользил по талии, продолжая впиваться в мои губы, исследуя, словно стремился понять, остались они прежними на вкус или стали горше.
— Моя маленькая сладкая Ириска, — прорычал Данте и жадно впился в шею, после его посасывающих алчных поцелуев на коже останутся следы, но его это не волновало, не волновали мои попытки оттолкнуть его и придушенные крики.
— Нет! Хватит! Не трогай!
Данте набросился на меня, как дикий зверь, сорвал бюстгальтер, отбросил прочь, я услышала слабый всплеск. А следом жесткие пальцы впились в грудь, выкрутили сосок, заставив изогнуться от вспышки возбуждения внизу живота.
— Пожалуйста, не так, Данте, не надо так, — простонала, когда он наклонился к моей груди и прикусил напряженный чувствительный сосок, сильнее чем нужно, чтобы возбудить.
С толикой ярости и ненависти.
Он будет меня рвать сейчас, унижать. Все во мне обращалось против такой лютой ненависти, невыносимой злобы, испепелявшей остатки светлого, что между нами было. Ледяные глыбы падали и падали в пропасть между нами, разбиваясь на миллиарды острых сверкающих льдинок, уничтожавших наше прошлое и будущее.
Страх смешивался с возбуждением, заставляя тело сгорать, плавиться в океане ледяной, обжигающей лавы.
