Что увижу, о том должна и рассказать. А еще они велели мне устроиться на работу в штаб… в ваш штаб… или в вашу столовую, или прачечную, или куда-нибудь уборщицей.
– Зачем? – спросил Ольхин.
– Они сказали, чтобы быть поближе к командованию… А потом они дадут мне особое задание.
– Какое задание?
– Я не знаю. Сказали, чтоб я ждала и была готова.
– Кто тебя завербовал? – спросил Ольхин.
– Что? – не поняла женщина. – Ах, это… Белый. Он сказал, что другого выбора у меня нет. Все равно советская власть меня отправит в Сибирь.
Или расстреляет.
– Это за что же? – спросил Ольхин.
– С немцами я путалась, – не сразу ответила женщина. – Работала официанткой в офицерской столовой. Ну и… Так получилось… А Белый сказал: согласишься помочь настоящим патриотам, выполнишь задание – отправим тебя в безопасное место. Ну, я и согласилась.
– И что же ты успела натворить? – спросил Ольхин. – Только ты уж давай начистоту. Все равно ведь узнаем.
– Да что бы я успела за такое короткое время? – испуганно ответила Люба.
– Ведь разговор-то с Белым был совсем недавно, почти перед вашим приходом. Ничего я не успела.
– А если как следует подумать? – прищурился Ольхин.
– Ходила по городу, считала, сколько в городе машин и танков, где они остановились, – стала вспоминать женщина. – Еще искала для себя работу в столовой или в прачечной. Я уже об этом говорила. И нашла – в столовой. Да только не успела поработать, потому что вот… – Люба вздохнула и развела руками.
– Ладно, – вздохнул Ольхин и вызвал конвой.
Когда Любу увели, Ольхин и Вашаломидзе какое-то время молчали.
– Я думаю, – сказал, наконец, Гиви, – от этой женщины не будет никакого толку. Что она может знать? Глупая, несчастная женщина.
– Тебе ее жаль? – спросил Ольхин.
– Мне жаль всех женщин, – сказал Вашаломидзе. – Даже если они немецкие шпионы. Потому что война. Война и женщины – это… – Гиви не договорил и лишь огорченно взмахнул рукой.
– Знаешь, мне – тоже, – сказал Ольхин. – А только нет у нас времени – жалеть всех подряд.
Воевать надо. Когда победим, тогда и будем жалеть. А сейчас давай-ка думать, как нам половчее пообщаться с гражданином Клешней, или как его там кличут по-настоящему. Мне представляется, что эта личность куда как серьезнее дурехи Любки."
"Однако пообщаться с Клешней у них не получилось, потому что в кабинет неожиданно вбежали Завьялов и Волошко. Именно так – вбежали, и даже вломились, и вид у них был озадаченный и встревоженный.
