Лорд Маунтжой ничего не ответил, но во взгляде его читались невысказанные мысли. Екатерина подумала, что он хочет согласиться с ее мнением: мол, да, так и есть.
Но что, если это правда?
«Я готова претерпеть муки, – сообщила она Шапуи, – и знаю, что принцесса так же тверда в своих убеждениях».
Тем не менее мысль о том, что Марию, невинную, чистосердечную девушку, подвергнут пыткам, была невыносима, однако Екатерина не отступилась.
«Надеюсь, Господь примет это как мученичество за веру, ведь мы должны страдать за правду, – писала она.
– Не беспокойтесь, я не боюсь».
Несмотря на свои смелые речи, Екатерина ужасно испугалась, когда Шапуи написал ей, что, по его мнению, стражникам приказали распространять зловещие слухи, дабы сломить сопротивление Екатерины, и это дурное предзнаменование. «У короля нет законных оснований преследовать вас по суду, но принцесса, без сомнения, его подданная, вот почему я опасаюсь за нее».
У Екатерины закружилась голова, она могла только согласиться с Шапуи и вместе с ним прийти к заключению, что члены английского правительства повредились рассудком.
С облегчением прочла она о том, что Шапуи еще раз написал императору, умоляя его снова оказать давление на папу, дабы тот больше не откладывал вынесение вердикта. Дело стало совсем уж срочным, подчеркивал он, потому как недавний арест по обвинению в измене монахини из Кента показал, что Генрих решил жестоко расправиться с теми, кто выступает против него. Екатерина взмолилась, чтобы, когда дело дойдет до нее и Марии, боязнь ответных мер со стороны Карла остановила Генриха.
Она молилась и о кентской монахине, этом несчастном, заблудшем создании. Екатерина благодарила Господа, что твердо отказала этой женщине в аудиенции: если бы она с ней повстречалась, ее легко было бы приплести к делу об измене. Кромвель наверняка из кожи вон лез, лишь бы найти свидетельства того, что Екатерина когда-нибудь писала монахине или посылала ей устные сообщения. Но на этот счет Екатерина могла быть совершенно спокойна.
Перед Екатериной стоял лорд Маунтжой. За эти последние трудные годы на службе у королевы он сильно постарел и превратился в бледную тень того красивого, уверенного в себе молодого ученого, каким был когда-то."
"Она понимала, что последние угрозы ей и Марии стали слишком сильным испытанием для этого добропорядочного человека.
– Ваша милость, – произнес Маунтжой срывающимся голосом, – я пришел сказать вам, что просил освободить меня от обязанностей вашего камергера.
