После еще двух таких встреч Екатерина перестала сомневаться в преданности и галантности нового посла, человека тонкой рассудительности и глубокой порядочности. Кроме того, Мендоса был прямодушен, но при этом добр и очень мудр.
Во время второй встречи королева спросила, есть ли у него какие-нибудь сведения о ее сестре Хуане. Уже двадцать лет Екатерина ничего о ней не слышала, и восемнадцать из них Хуана провела в заточении в монастыре Святой Клары в Тордесильясе. Лицо Мендосы стало мрачным.
– Новостей немного, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Я понимаю, у нее совсем другой темперамент в сравнении с вашим величеством.
Это была правда, Екатерина про себя согласилась. Сама она никогда не испытывала вспышек неукротимого гнева или приступов меланхолии, а кроме того, понимала: ее любовь к Генриху была сильна, но не превращалась в одержимость, как страсть Хуаны к Филиппу. Бедняжка Хуана! Екатерина часто думала о ней, размышляла, на что похожа ее жизнь – жизнь монастырской затворницы.
– Вы не говорите мне всей правды, – сказала Екатерина.
– Я не хочу причинять вам беспокойство, мадам, но император доверительно сообщил мне, что его мать опасается, не затевают ли монахини убить ее. Ничего такого, разумеется, нет, но так как они заботятся о ее повседневных нуждах, а она не подпускает их близко к себе, то стало трудно обеспечивать ее питание, мытье и смену одежды. Это тяжелая ноша для его величества. Никакие призывы к разуму на нее не действуют.
– Я удвою молитвы за сестру, – пообещала Екатерина. – Не могу вынести мысли, что с ней все так плохо. Я помню ее молодой и прекрасной.
– Ваше величество, вас что-то гнетет, – неожиданно сказал Мендоса во время их третьей встречи.
Екатерина пригласила его – едва ли не в последнюю минуту, чтобы избежать шпионов Уолси, – составить ей компанию во время поездки на барке в аббатство Сион. Она любила погружаться в монастырскую атмосферу святости и чистоты или копаться в огромной библиотеке.
Это было утверждение, а не вопрос. Екатерина не знала, как отвечать, чтобы не создалось впечатление, будто она осуждает Генриха, ведь любое ее слово будет передано императору.
– В моей жизни есть печали, – сказал она после долгой паузы, глядя на разбегающуюся длинными дорожками по сторонам от барки воду. – Не могу выразить словами, как я скучаю по принцессе, но такова участь всех королев.
