Очевидно, другие тоже так считали: при его появлении по залу, как рябь по морской глади, пронесся приглушенный ропот. Когда Болейна произвели в виконты Рочфорда, за спиной у Екатерины кто-то пробормотал: «Плата за грехи!» Это была Анна Болейн, прощенная и вернувшаяся ко двору. Изумленная как самим замечанием, так и тем, что Анна осмелилась сделать его в адрес своего отца, Екатерина готова была повернуться и сделать ей замечание, однако объявление следующего имени заставило ее замереть на месте.
– Генри Фицрой!
Екатерина оцепенела. Возможно ли, чтобы Генрих прилюдно так унизил ее? Как он мог! Это возмутительно и жестоко – все равно что бросить ей в лицо упрек в несостоятельности. И все глазели на нее, пялились, выворачивали шеи, чтобы увидеть, как она отреагирует.
Екатерина взяла себя в руки. Она не доставит им этого удовольствия! Улыбка не сходила с ее лица, однако она не могла оторвать глаз от миловидного крепкого мальчика лет шести, который вышел, церемонно сопровождаемый тремя герцогами, и грациозно опустился на колени перед отцом, на которого был очень похож.
А Мор оглашал целую череду почетных титулов – рыцарь благороднейшего ордена Подвязки, герцог Ноттингем, герцог Ричмонд, граф Сомерсет…
Екатерина ужаснулась. Это все королевские титулы! Отец Генриха до вступления на трон был герцогом Ричмондом, а имя Сомерсет навечно связано с его прославленными предками Бофортами. И все это отдано бастарду… Невыносимо! Улыбка на лице Екатерины закаменела.
Королева понимала, что люди наблюдают за ней еще пристальнее, чем прежде, и что Уолси поглядывает на нее с самодовольной ухмылкой. Разумеется, ведь он был крестным отцом Фицроя. Нет сомнений, именно Уолси стоял за всем этим. Екатерина смотрела прямо перед собой, чувствуя, что щеки ее пылают от ярости. Как мог Генрих так обойтись с ней? Казалось, ее унижают намеренно. Или это наказание за неспособность родить сына?
До конца церемонии Екатерина сохраняла хладнокровие.
Вот Генрих поцеловал сына и поздравил его с продвижением. С каким подобострастием этот мальчик взирает на отца! Королеву охватила жгучая, предосудительная для христианки ревность. Почему этот милый малыш не ее сын?
Она не могла ни взглянуть на Генриха, ни заговорить с ним, пока они сидели рядом за пиршественным столом и смотрели представление масок.
