В передней перед входом в кабинет Суррей повернулся к Екатерине:
– Мадам, его милость желает переговорить с вами наедине.
– Вы можете идти, – сказала она своим дамам и толкнула дверь.
Сердце ее было полно недобрых предчувствий."
"Генрих зажег две свечи. Пляшущие огоньки освещали его заплаканное, полное горя лицо. Тогда она поняла, что он скажет ей, но приготовилась всем своим существом дать отпор этой новости, не поверить в нее. Пока слова не произнесены, ужасной правды не существует.
Генрих протянул к ней руки и заговорил.
Она вдруг начала кричать, кричать без остановки, потом кто-то подхватил ее в объятия, а она погружалась и погружалась в ужасную темноту…
Она лежала на промокшей подушке, не в силах остановить поток слез, которые лились уже много часов.
– После такой великой радости… быть пораженными такой скорбью, – всхлипывала она.
– Кейт, я не знаю, что сказать вам.
Голос Генриха оборвался. Он все время был с ней, лежал рядом, безуспешно пытался утешить. Его руки снова крепко обхватили ее.
– Он не страдал, – сказал Генрих. – Его душа сейчас у Бога среди невинных.
При этих словах глаза короля наполнились слезами.
– Мы молоды, у нас будут еще другие дети, – говорил он.
– Я хочу вернуть своего ребенка! – рыдала Екатерина. – Мне нужен мой маленький сыночек! Я не должна была оставлять его. Я его мать, но меня не было рядом, когда он нуждался во мне.
– Мы не должны подвергать сомнению премудрость Божью. Если бы вы были там, то все равно не спасли бы его.
Это случай, простуда… Он был совсем малыш. – Голос короля вновь задрожал, грозя оборваться.
– Пусть Бог заберет меня! – рыдала Екатерина. – Я не могу жить без него. Мне не вынести этой боли. Мой маленький мальчик… – Она не могла уняться.
Пришел брат Диего и строго заговорил с ней:
– Бог понимает твою печаль, дочь моя, но такое неумеренное переживание – это грех против Его воли. Разве святой Павел не говорил об усопших как об уснувших, а не как о мертвых? Твой сын почил в Боге и познаёт радости вечной жизни.
Из чувства долга Екатерина попыталась видеть в случившемся благо, но руки ощущали болезненную пустоту. Отчаянно мучило неутолимое желание видеть ребенка, прикасаться к нему.
Генрих был для нее единственным утешением. Скрывая свою печаль, он оставался с ней в самые черные дни скорби, поддерживал ее во время приступов бурных рыданий и пытался развлечь музыкой и играми.
– Траура при дворе не будет, – распорядился он.
